сердец.
От сюзерена требуется мало —
Защитная и ласковая длань.
За это с удовольствием вассалы
Уплатят вам немаленькую дань.
Чем тучнее и сытее холопы,
Тем больше и у барина мошна.
Кобыла без овса не для галопа,
А лишь для скотобойни рождена.
А для чего казна и люд приказный?
Чтоб ел на злате властелин и двор,
Жестокий мироед, мздоимец разный,
Пузатый поп, а также плут и вор.
А как в такой большой стране иначе,
Где городов и сёл не перечесть?
За двести вёрст ты не услышишь плача.
А если тысяч пять, и даже шесть?
Вот и вершит там суд наместник жадный,
Не забывая и про свой карман.
Столица видит только вход парадный,
Внутри и сзади подлость и обман.
Казне всё время денег не хватает,
Хотя течёт из золота река.
К рукам злодеев злато прилипает,
И много их в пути издалека.
И кажется столичному вельможе,
Что, откусив очередной кусок,
Он мощь своей державы приумножил,
А то ему бедняге невдомёк,
Что чем страна размерами крупнее,
Чем больше запрещений и оков,
Тем меньше толка, и народ беднее,
И больше нужно пушек и штыков,
Чтоб удержать народ в повиновении,
И отбиваться от соседних стран.
Всё может рухнуть за одно мгновенье.
Живучей динозавра таракан.
Возможно, на штыках удастся Руссу
Взойти, снеся аулы, на Казбек.
Сидеть в седле великого Эльбруса,
Убив нас всех, но это не на век.
Гора стоит всегда, стоит озёрце.
Вот так же насмерть будем мы стоять.
Стремление к воле не убить вам в горце,
Как бег реки не повернётся вспять.
Казак лежал и слушал эти речи,
Не зная, что джигиту отвечать.
И думал: — для того, чтоб так далече
Он ехал, родила когда-то мать?
Он с плугом дома жил, не зная горя.
Ему неплохо было на Дону.
И ничего плохого этот горец
Не сделал, чтоб идти в его страну.
Чеченец продолжал: — ты слаб от раны.
Здоровья у тебя на медный грош,
Поэтому зарезать как барана
Я не могу, ты может, сам помрёшь.
Сейчас ты шашку не поднимешь даже.
Моя сестра присмотрит за тобой.
Она промоет раны, перевяжет,
Но если ты останешься живой…
Когда от края отойдёшь могилы,
Зарезать в честной схватке я смогу,
Набравшегося бодрости и силы,
С оружием в руках, лицом к врагу.
Да, если будет твой клинок острее,
Хотя мне в это верится с трудом,
И ты мне сможешь перерезать шею,
То, взяв коня, вернёшься в отчий дом.
Он встал и вышел, голова кружилась,
Как будто в омут угодил казак.
В виски воткнулось огненное шило.
Закрыв глаза, он угодил во мрак…
Вдруг замелькали призрачные тени.
Смешалось всё у парня в голове.
То видел он себя на грязном сене,
То на поляне солнечной в траве.
Вот проплывают, голубые дали,
И паруса большого корабля.
Потом как две звезды в ночи сияли
Глаза девичьи цвета миндаля.
Душистый стог, копна волос девичьих.
Потом его кольнул терновый куст.
Под переливы дивных песен птичьих,
Пьянил медовый запах мягких уст…
Вдруг он открыл глаза и у постели,
Пред ним сидела девушка в платке.
О том, что спал он не одну неделю
Он понял по щетине на щеке.
Кусок лепёшки, оторвав робея,
Кумыс в пиалу налила она.
Казак, срывая пелену Морфея,
Узнал глаза миндальные из сна.
Сидела кротко девушка, вздыхая.
Она не знала русских слов совсем.
Ему в глаза смотрела не моргая,
И он был для чеченки глух и нем.
Но было в этом нежном взгляде что-то,
Что поразило сердце казака.
Горячая душевная забота
Понятнее любого языка.
К чему слова когда язык желаний,
Как шелест листьев, аромат травы.
Горячее неровное дыханье
Красней речей, о многом говорит.
Как получилось, что один всех краше?
Понять не просто даже мудрецу.
Но что-то сильно манит сердце наше
К обычному, для прочих всех, лицу.
Забота в чувства выльется порою,
И не всегда понятно, почему
Становимся лирическим героем.
Мы любим в нём своё добро к нему.
Обычный взгляд нам стал казаться жгучим,
Который в мир неведомый манит.
Обычное явление — могучим.
Становится пунцовым цвет ланит.
Так хочется медовыми устами
Прижаться к этим жиденьким усам.
Особенно когда юнец перстами
К трефовым прикоснётся волосам.
Скользит по шее и плечам несмело
Рука, не смея свой продолжить путь.
Из платья на свободу рвётся тело,
И белая нетронутая грудь.
Вот, наконец, она в руках горячих,
И меж губами больше нет преград.
В груди сердечко, словно заяц скачет,
И стан девичий пламенем объят.
Забыв про веру, ход часов и брата,
Себя отдала юноше во власть.
И была в этом чуде виновата
Безумная безудержная страсть.
Казак, сбегая с гор потоком страстным,
Впадал в неё как ручеёк в реку.
Не думая о том, что в день ненастный
Девичьи чары в омут увлекут.
И день настал, абрек явился в саклю.
Звучал гортанный глас как приговор:
— Да, ты окреп, в руках удержишь саблю.
Бери её и выходи во двор.
Юнец зашёл в круг чёрных бородатых
Джигитов, посмотрев поверх голов.
И обозначил саблею поднятой,
Что к смертной схватке он уже готов.
Он, двигаясь по кругу осторожно,
Не торопился нанести удар.
Не тратя силы для движений ложных,
Готовился к прыжку как ягуар.
Он вспомнил, как учил его десятник
Не вкладывать в удары весь свой вес.
Казак скользил, не становясь на пятки,
Но был джигит проворен словно Бес.
Он был пластичней сыромятной плётки,
Несущегося коршуна быстрей.
И пару раз движением коротким
Он доставал клинком до газырей.
Вдруг горец, словно сокол встрепенулся.
Как молния сверкнул его кинжал,
И в грудь незащищённую воткнулся.
Казак на камни острые упал.
Движение его победным стало.
Викторию справляет сын Куры,
Не ведая
