— вот не то. Могли быть и получше. А вот вставишь их в тёплое море, в мягкую прозрачную волну, пробитую солнцем — так совсем другое дело. На закате, сквозь подогретую за день воду, пальцы смотрятся просто потрясающе. Можно вечно смотреть на них, переминать ими мелкую гальку или зарываться по самую щиколотку. Каааааайф…
Официантка Полянская изящным па отогнала в сторону стайку размокших окурков, буксирующую белоснежный (ну почти) авианосец-памперс — типичную боевую единицу Черноморского Туристического Флота. Натруженные за смену ноги уже не гудели. Выловив с волны босоножки с ромашками, так и норовившие свалить в родную Турцию, Полянская побрела вдоль берега, наблюдая, как солнце, облачённое в маревный купальник, осторожно опускается в потемневшую воду. Где-то там, за мысом, остался Курорт — никогда не устающий, с лучшим вином из багажника, с лакированными крабами под сенью чурчхел, с рвущим невыездную омоновскую душу блатняком, с зелёным макияжем из-под соломенных шляп. С пролежнями от шезлонгов, выигранных в утренней битве. С мужьями на плечах, проигравшими в застольном перемирии.
И, конечно же, с рестораном «Поплавок», куда Полянская устроилась на лето, чтобы заработать на красный телефон с двумя камерами. Работа в «Поплавке» была большой удачей, ибо заведение носило статус «ВИП» (что и указывалось в названии). Пластиковые столы накрывались скатертями, обложка меню искрилась золотыми вензелями, а на кухне имелся самый настоящий шеф-повар с самым настоящим секретом. Правда, секрет заключался не в приготовлении блюда, а в том, из чего он делает сырое мясо. Ходили легенды, что он тайно держит какую-то фантастическую скотину, ибо из мяса можно было надувать пузыри, а мухи опасливо обходили его стороной по тарелочной кромке.
Полянскую в ресторане уважали. Она быстро училась, и через каких-то пару дней у неё стал получаться восхитительный капучино на основе пакетика «Три в Одном» и хлорированной воды, вскипячённой в липком эмалированном чайнике (если трубы долго не чистили, капучино получался даже с корицей). Посетителям еда очень нравилась, их жёнам — нет, из чего можно было сделать вывод, что Полянская — красивая.
Конечно, у неё были курортные романы, парочка даже продолжалась больше двух дней, и заканчивались так же легко и непринуждённо, как и начинались. Дольше всего у Полянской тянулась курортная дружба. К курортному другу она и шла, изредка матерясь, когда наступала на острую белосемечную шелуху. Вскоре она заметила на берегу статный силуэт в знакомой шляпе.
…Курортные любовники должны быть непременно красивыми. Желательно иссиня-брюнетными, с волевым подбородком и в выстиранной тенниске (только не сетчатой — это уже перебор). Курортные же друзья могут быть какими угодно. Курортный друг Полянской был плоским фанерным пиратом с овальной дырой вместо лица, куда вставляли свои наливные мясистые лики представители отдыхающей среды.
— Тысяча чертей, Полянская! Какого дьявола так поздно, бля?! — вопросил Пират невидимым ртом.
— Горошек грузили. — Ответила та. — А потом я смотрела на пальцы.
…Они познакомились странно. Полянская кипятила воду для капучино, когда с ней стал разговаривать чайник. Полянская не особенно удивилась. Это могло быть следствием чего угодно — от теплового удара до трёхдневной комы от отравления, полученного в результате случайной дегустации секрета шеф-повара. Надо сказать, что, как и любая женщина двадцати лет, Полянская вообще ничему не удивлялась, потому что уже знала об этом мире всё и весьма от него устала. Но потом она узнала, что её сменщица Гнатюк тоже слышала, как чайник иногда странно ругается. Через чайник Полянская договорилась с Пиратом о встрече, и с тех пор каждый вечер они собирались вместе на берегу и водили дружеские беседы.
А ещё приходила Обезьяна. Она была не только инструментом заработка фотографа Лебедько, но и его тайным ангелом-хранителем. Каждый вечер, когда он диагоналями приходил домой, переведя в исполинскую печень все переводы «СберОнлайн» от благодарных воронежских матерей за фотоснимок с «Какааая обезьяяяянка Трофим не трогай руками вдруг заразная!!!» и плашмя падал на сизый матрац, Обезьяна аккуратно снимала с его ног сбитые остроносые туфли и выкладывала на видное место паспорт. Надо сказать, что это было трогательно, но достаточно глупо. Снятая обувь и невредимый паспорт держали Лебедько в твёрдой уверенности, что он умеет пить.
…Обезьяна спрыгнула с шелковицы и, побегав по Полянской, удобно улеглась на её острых коленях.
— О чём сегодня поговорим? — спросил Пират.
— Об Олеге из хостела, — предложила Полянская. Олег был претендентом на новый курортный роман.
— И что тебе в нём не нравится?
— Он рыжий.
— А-А!!! — спросила Обезьяна.
— Что значит «и что»?! Рыжие — они ж как хамелеоны! В жару они красные, в мороз — синие… Два месяца в году только, блять, естественного цвета — в мае и сентябре!
— А-АА!!!
— Не, с Игорем точно всё. — Отрезала Полянская.
— А этот-то чем не угодил?
— Он некрасиво смеётся. Разевает рот как пеликан. Туда, блин, баржа войдёт, ещё и место останется.
— Клянусь богом, ты сдохнешь, облепленная кошками!
— Лучше кошками, чем пеликаном!
— А-АА!!!
— Вот именно.
…Так они могли сидеть до утра, и Полянская совершенно не чувствовала себя уставшей. Может быть потому, что в обществе друзей она не напрягалась быть не собой. Очень ценное преимущество общества друзей.
И каждое утро у них был свой ритуал. Полянская засовывала голову в лицо Пирата, и он её глазами любовался восходом, вдыхал её носом утренний бриз, чувствовал её губами морскую соль.
— Достаточно. — вздыхал Пират. — Обезьяна, отведи меня на бульвар. Скоро повыползают мочекаменные из пансионата.
И все расходились по своим рабочим местам, а Обезьяна бежала хлестать Лебедько по небритым щам, чтобы тот снова продолжил щёлкать экзальтированных карапузов.
…Однажды вечером Полянская пришла на посиделки в таинственном настроении, что-то пряча за спиной.
— Что это ты там прячешь, разрази меня гром?! — Спросил Пират, греясь у костра, заботливо разведенного Обезьяной.
— Теперь ты сможешь всегда смотреть на восход. — Ответила Полянская и протянула Пирату его лицо. Накануне тайна вещающего чайника была ею случайно разгадана. Всё дело было не в нём, а в подставке, на которую официантка ставила кипячёное сырьё для капучино. Подставка, отлипнув от эмалированного дна, грохнулась оземь и перевернулась — и на Полянскую с пола уставился выпиленный лобзиком лик Джонни Деппа. У курортного художника было своё оригинальное видение голливудской звезды, поэтому лицо Джонни выглядело скорее как предсмертная маска жертвы химатаки. Но это, несомненно, был он.
Полянская аккуратно вставила лицо в Пирата. Тот с треском открыл глаза, немного повредив налёт жира и копоти. Посмотрел на Полянскую, окинул взглядом море и звёзды.
— А-АА!!
— Ну и что, зато своё! — Ответила Обезьяне Полянская.
Пират молча снял лицо и бросил его в костёр.
— Нафига ты это сделал?! Ты больше никогда не увидишь
