плавить по контуру, аккуратно.
Она достала ручной лазерный резак. Тонкий луч красного света упёрся в лёд, который с шипением превращался в пар. Я боялась, что луч соскользнёт и повредит хрупкую электронику внутри. Но руки Сары, несмотря на волнение, были твёрдыми. Она была блестящим инженером.
Наконец, шестигранная панель сдвинулась с места. Я вставила монтировку в щель, и с глухим скрежетом та поддалась. Внутри, в керамической защитной ячейке, лежал неприметный чёрный цилиндр – бортовой накопитель «Чёрный лебедь».
– Боги… – выдохнула Сара. – Он цел.
Мои пальцы в перчатках с трудом смогли извлечь накопитель данных. Я бережно поместила его в защитный контейнер на поясе.
Снова взглянула на ногу Сары. Повреждение было тщательно залито белым герметиком, но сквозь него пробивалось слабое голубое свечение. Теперь оно пульсировало – ровно, настойчиво.
– Мы возвращаемся, немедленно, – приказала я и отправила сообщение на «Европу-2». – Журнал у нас.
Внутри «Европы-2». Час после экспедиции.
«Кроты» пробились к океану. Потоки данных заполнили мониторы: давление, химия, температура. Всё соответствовало прогнозам.
Ли лихорадочно готовил погружной зонд «Наутилус». Его глаза горели, пальцы дрожали от возбуждения.
– Капитан, там невероятная активность! Мириады микроорганизмов. И что-то большее. Крупные структуры. Они движутся!
– Ага, – протянул Иван, прислонившись к переборке. – Знаем мы такие «структуры». Сначала они двигаются, потом двигаемся мы – в гробы…
Ли резко обернулся, глаза метали искры.
– Ты не понимаешь. Это – открытие тысячелетия! Новый виток эволюции, другая биосфера!
– Мне эволюция по барабану, – пожал плечами Иван. – Я сюда летел не за медальками и не за Нобелем. Моё дело простое: чтобы железо летало, чтобы люди жили. А если эти «чудеса» сожрут экипаж – кому тогда нужны твои красивые отчёты?
Ли стиснул зубы.
– Ты циник. Всё сводишь к мясу и железу.
– Зато мясо и железо возвращаются домой, – парировал Иван. – А твои мечты – в лучшем случае на мемориальной доске.
Повисла пауза. Ли отвернулся к зондy, бормоча что-то по-китайски, слишком тихо, чтобы расслышать. Иван только усмехнулся и буркнул:
– Вот и славно. Пусть твои тараканы ищут твоих червей, а я постараюсь, чтобы нас тут всех не похоронили.
– Тем не менее, мы должны спустить «Наутилус». Немедленно! – настаивал Ли.
Я колебалась. Слишком много нерешённых вопросов, случайных переменных, требующих дополнительного изучения.
Но вмешался Алекс:
– «Хранитель» раскодировал паттерн EM-сигнала. Это не шум. Это структурированное послание. Оно изменилось, когда мы начали бурить. И теперь в нём есть новая последовательность.
– Какая? – спросила Я.
– Если переводить на человеческий язык… это похоже на предупреждение.
Тревожный сигнал из медицинского отсека прервал нас на середине разговора. Голос Амаду звучал сбивчиво, если не сказать панически:
– Капитан, срочно сюда. Это Сара.
Я рванула через коридор. С каждым толчком сердца казалось, что гравитация становится тяжелее, чем должна быть. Когда переборка раскрылась, у меня перехватило дыхание.
Сара лежала на койке. Бледная, будто её вынули из ледяной воды. Руки дрожали, зубы стучали. Но страшнее всего были глаза: в них не было узнаваемой искры, только дикий ужас.
– Сначала жаловалась на шум в голове, – торопливо объяснял Амаду, подключая датчики. – Потом сказала, что слышит… шёпот. Прямиком изо льда.
Я ощутила, как холод пробежал вдоль позвоночника. Мой сон о Даниэле вернулся внезапно, как пощёчина: его безмолвный силуэт, свечение под забралом. Тоже – «шёпот изо льда»?
Скан мозга мигал красными пятнами. Пульсирующая аномалия в височных долях. Не болезнь. Ритм. Чужой ритм, который навязывал мозгу собственный такт. Как если бы кто-то извне пытался «переписать» Сару.
И вдруг она села. Резко, слишком резко, как кукла на нитях. Я отшатнулась. Её взгляд был стеклянным, пустым, как трещина в льду.
– Они не хотят, чтобы мы бурили, – выдохнула она чужим, хриплым голосом. – Они спят внизу. Мы будим их. Шумом. Болью.
Я заставила себя говорить мягко, хотя язык был сухим, будто я проглотила песок:
– Кто «они»?
Сара повернула голову ко мне, с усилием, и губы исказились судорожной улыбкой.
– Монстры. Я видела их мир. Ледяной город, светящийся. Стены из костей. Целая цивилизация хищников. Они придут на шум.
Она схватила меня за руку. Лёд. Не кожа – лёд.
Сара продолжила:
– Эмма, они в твоей голове, точно так же, как и в моей, капитан. Даниэль – это не он. Это приманка. Нужно улетать… пока не поздно…
У меня подкосились ноги. «Приманка». Слово ударило в виски, как звон. Сон. Даниэль. Светящийся маяк в темноте.
Сара выгнулась в судороге, закатила глаза. Амаду сработал мгновенно, ввёл транквилизатор. Тело её обмякло, но моя ладонь всё ещё ощущала холод, проникший под кожу.
Я отступила к переборке. Сердце колотилось так сильно, что казалось – сейчас вырвется наружу. На секунду мне захотелось приказать: «Всё, уходим. Оставляем буровые, сворачиваемся». Но куда? К Юпитеру, в его радиационные объятия? Обратно, в пустоту? Как бы то ни было, экспедиция ещё не закончена. Нам нужен образец.
В медотсек ворвался Ли. Его лицо было белее Сары.
– Капитан! «Наутилус» засёк огромный объект в воде. Оно поднимается!
На экране сонара прыгали непонятные сигнатуры, а в установленных на корпусе камерах клубилась мутная жидкость.
И тут в «Европе-2» погас свет. Мгновение – и мы утонули в вязкой темноте, такой густой, что казалось, её можно потрогать руками. Потом загорелись аварийные лампы – багровые, как капли крови на металле. Их тусклое свечение исказило лица моих людей: Амаду казался скульптурой, выточенной из гранита; Ли – фанатиком в трансе; Иван – хищником с глазами, блестевшими в полумраке.
Гулкий удар снизу прокатился через корпус, и нас отбросило к стенам. Я почувствовала, как хрустнуло плечо, но боли почти не было – только звенящая дрожь в висках. С потолка сорвались крепления аптечных контейнеров, и медикаменты посыпались вниз россыпью. Один флакон, ударившись об пол, разбился, и запах спирта мгновенно смешался с озоном от перегоревших контактов.
Снаружи раздался треск. Я услышала его так ясно, он проходил прямо через мою грудную клетку. Не просто звук – вибрация, низкая, гулкая, похожая на раскат грома, только под ногами. Лёд трещал. Лёд жил. И он раскалывался, как будто сама планета открывала пасть и собиралась нас проглотить.
Корабль пошёл ходуном. Металл стонал, рёбра корпуса скрипели, словно их гнули гигантскими руками. Очередной удар снизу поднял нас в воздух, и я на секунду ощутила невесомость – не лёгкую, привычную, а зловещую, как падение во сне. Гравитация спутника Юпитера делала своё дело.
Я успела услышать чей-то сдавленный вскрик – не разобрала чей. Мой собственный голос застрял в горле. Я хотела отдать приказ, но слова превратились
