в немой крик.
А затем всё резко стихло.
Тишина была оглушающей. Только тяжёлое дыхание экипажа и слабое гудение аварийных систем напоминали, что мы ещё живы. Но я знала: это была не передышка. Это было ожидание. Как вдох, сделанный перед криком.
Запись «Европы-1». Архив.
Картинка дёргается, залитая помехами. Тяжёлое дыхание. Вспышки аварийных сигналов.
Голос Даниэля:
– …повторяю, мы на поверхности. Корабль потерян. Лёд нестабилен…
Вдруг вспышка биолюминесценции из трещины. Камера поворачивается. В глубине льда шевелится свет. Сотни точек собираются в узор.
– Оно общается? – шепчет Даниэль. – EM зашкаливает…
Другой голос, истеричный:
– Оно в моей голове! Уйти!
Грохот. Лёд трескается. Из разлома вырывается щупальце света. Нет, не щупальце – поток живой энергии.
– НЕТ!
Последний кадр: гигантский глаз из мерцающих граней заполняет объектив.
Потом – шёпот. Невыразимый. Скрежет, переходящий в симфонию.
Запись обрывается.
Глава 3: Инфекция
День 3 после приземления.
Третий запланированный сеанс связи с «Магелланом» подошёл к концу, так и не начавшись. В наушниках стояла та же оглушительная тишина, что и два предыдущих. Стандартные частоты молчали, аварийные – тоже. Даже телеметрия, тот самый ровный, скучный пульс корабля, который обычно фонил на заднем плане, теперь оказался обрезан. Эта тишина была хуже любого сигнала бедствия. Сигнал бедствия – это хотя бы информация, действие. А это было просто… ничто. Пустота, которая не отвечала. Каждая минута этого молчания кричала громче любой сирены, и я чувствовала, как холодная стальная пружина тревоги внутри сжимается всё туже. «Магеллан» был их единственным домом, их спасением, их связью с миром. А теперь он предстал в виде молчаливой гробницы на орбите, и эта мысль сводила с ума.
Тишину в медотсеке нарушал навязчивый гул систем жизнеобеспечения «Европы-2» – звук, который я раньше почти не замечала, а теперь он вгрызался в виски, как сверло. К нему примешивалось хриплое, прерывистое дыхание Сары. Член моей команды, всегда такая живая, теперь была прикована к койке ремнями. Её лицо, обычно смуглое, было мёртвенно-бледным, а на висках и шее пульсировала тонкая сеть голубоватых прожилок. Они светились изнутри тусклым, зловещим светом, казалось, что под кожей запутались светлячки, бьющиеся в предсмертной агонии.
Амаду сидел рядом. Его обычно спокойные руки дрожали, когда он вводил ей очередную дозу антипсихотика. Я наблюдала за тем, как игла входит в вену на её руке, и ждала, что вот-вот тело расслабится. Но энцефалограмма над койкой продолжала бешено скакать, вырисовывая не мозговые волны, а какой-то чужой, пульсирующий узор. Это было похоже на интерференцию, на помехи, но исходили они изнутри её тела.
– Я никогда не видел ничего подобного, – пробормотал Амаду, и его голос звучал так, будто он вот-вот сорвётся. Я сама чувствовала, как холодная тяжесть нарастает у меня в животе. – Это не болезнь, Эмма. Её мозг… Как будто кто-то загружает в него чужую программу.
– ЭМ-излучение? – спросила я, и мой собственный голос показался чужим. Я вспомнила, как Сара первой заговорила о помехах, о сбоях в системе.
Я сделала шаг вперёд, к койке. От тела Сары исходил слабый запах озона и… сладковатый, как у гниющего фрукта. Моё сердце сжалось.
Её губы шевелились. Я осторожно наклонилась, преодолевая отвращение от запаха, чтобы расслышать.
– …Сеть… – выдыхала она, и её дыхание ощущалось холодным, как ледяной ветер с поверхности. – …Все связаны… Они в проводах… в свете… – Её веки дёрнулись. – …Глубинные… чуют разрыв… они идут…
Внезапно её глаза распахнулись. Это был не взгляд Сары. Радужка почти исчезла, растворившись в чёрной пустоте зрачков. Она смотрела на меня, и этот взгляд предстал лишённым всего человеческого – в нём таилось чужое.
– Он показывает тебе дорогу, капитан, – голос был низким, скрипучим, наложенным на её собственный. В нём слышался лязг и шипение статики. – Он ждёт. Он стал частью Целого. Вы все станете частью целого.
Я отпрянула, ударившись спиной о металлический стол.
– Это не Сара! – прошипела я. – Что ты такое?
– Мы – те, кто был до, – проскрежетал голос. Губы девушки искривились в ужасной пародии на улыбку. – Мы храним равновесие. Ваш шум… ваш свет… это крик в тишине океана. Он будит. Уходите. Или замолчите. Навсегда.
Её тело выгнулось дугой, ремни сдавили грудь так сильно, что послышался треск ткани. Сара билась как рыба на крючке. Изо рта и носа хлынула пена, и я оцепенела: она светилась. Тот же мерзкий голубоватый свет, что я видела в своих снах, в глазах Даниэля.
– Я теряю её! – закричал Амаду. Его голос сорвался, руки метались по шкафчикам. Он схватил дефибриллятор, пальцы дрожали так, что он едва смог зарядить пластины. – Держите её голову! Быстро!
Я бросилась к койке, вдавила Сару в матрас. В нос вновь ударил запах озона, антисептика и чего-то чужого – будто металл плавился изнутри.
– Триста джоулей! – выкрикнул Амаду и прижал пластины к её груди. Тело дёрнулось, вздрогнуло, но пульса не появилось.
– Ещё! – крикнула я.
– Пятьсот! – рявкнул Амаду. Новый разряд. Сара выгнулась, из её горла вырвался сдавленный звук, похожий на стон… и снова провал. Линия на мониторе оставалась прямой.
– Шестьсот, дайте мне шестьсот! – Амаду кричал на грани истерики. – Мы должны стабилизировать её!
Но звук эхокардиограммы перекрыл всё. Длинный, бесконечно ровный писк. Зелёная линия вытянулась в бесконечность, как дорога ведущая в конец человеческой жизни.
Амаду замер. Дефибриллятор выпал из его рук, ударился о пол и замолчал. Он смотрел на экран так, будто надеялся, что цифры вот вот изменятся, что всё окажется сбоем. Но нет.
– Она… мертва, – прошептал он, и голос его сорвался в хрип. Он отступил, уперевшись спиной в шкаф, и закрыл лицо руками.
Я стояла рядом с телом Сары, и в голове било только одно слово: «приманка». А в глубине груди поднималось что-то ещё – чувство вины, чёрное и вязкое. Я обещала себе, что никто из них не умрёт.
А потом тело на койке дёрнулось. Резко, неестественно, будто внутри что-то всколыхнулось. Ещё раз. Её грудь поднялась, хотя сердце уже молчало. Сара дёргалась так, как дёргается безвольная кукла.
– Нет… – выдохнул Амаду. – Этого не может быть.
И тут я увидела: из её ушей, из ноздрей, даже из-под сомкнутых век поползли тонкие, светящиеся щупальца. Они скользили по воздуху, прозрачные и голубые, как огоньки глубоководных медуз. Тянулись, переплетались, собирались в узоры – такие же, как на льду, когда мы смотрели на останки «Европы-1». Узоры завораживали, вгрызались в сознание, и я почувствовала, как дыхание сбилось, как сердце заколотилось быстрее.
– Господи всемогущий… – прошептал Амаду. Его руки дрожали, он поднял с пола дефибриллятор,
