Читаем без скачивания Половодье в городе - Александр Васильевич Малышев

в сторону. Она была вроде потока, который захватил чуть не всю нижнюю часть города, а теперь почти что вернулся в свои берега и, хоть и клокотал, ярился, вскипал шипящей пеной, — весь уходил в трубу под мостовой. А в душе Сережи только еще набирал силу его двойник, прежде, может, такой же тихий, мирный, почти неощутимый. Сережа впервые его почувствовал, впервые пытался сладить с ним. Его кидало то в неловкие попытки делать людям хорошее, в любовь ко всем, кто жил вокруг — в «казармах», на Нижнем дворе, в городе, то, наоборот, в замкнутость, в затаенность, в глубокую сосредоточенность на самом себе. На уроках алгебры, геометрии он пытался понять глухие, невнятные, иссушающие мозг примеры, теоремы и задачи, хоть и знал наперед, что ничего они не значат в том сокровенном, чем живет он. Томительными весенними вечерами, когда небо над деревьями выцветало и в светлой пустоте его, будто комки ваты в подсиненной воде, вбирающие синьку в себя, стояли мелкие лиловые облака, а внизу, под березами, в тени, скопившейся с северной стороны дома, еще перекликались мальчишки и глухо топали по отмякшей, прикрытой прошлогодним тлелым листом земле, Сережу точил тонкий страх. «Что же это со мной, как дальше жить с этим?» — думал он, глядя на облака, которые постепенно темнели, и светлеющее, все более пустое небо, на черных дружных птиц, что стаей носились над крышами и все разом сыпались вдруг на березы, на ветки берез, сделавшиеся как будто гуще, с многочисленными, тонкими, пупырчатыми отростками.

На столе у окна, вместе с учебниками и тетрадками, ждал его детекторный приемник, купленный через «Союзпосылторг». Когда-то, еще совсем недавно, он был главной, каждодневной радостью Сережи, впрочем, порой и огорчением, досадой — больно уж ненадежен детектор. Тщательно, бережно настроенный накануне, он, случалось, на следующий день терял настройку, может, оттого, что мать, подметая, стукала ненароком щеткой о ножки стола. Причина — в латунном язычке, который потемнел от времени, ослаб и плохо «контачил» с кристаллом.

Сережа прежде часами сидел у приемника: слушал музыку, песни, радиопостановки, потрескивание надвигающихся на город летних гроз и шорохи зимних вьюг, слушал и смотрел в окно — на березы перед домом, на стадион и деревянные улицы Девьей горы за железнодорожной насыпью, на поезда — товарные, коричневые, и зеленые, пассажирские, что, замедляя ход, тянулись мимо к станции. Порой он ловил ближний радиомаяк, который часами передавал арии и дуэты из оперетт, эстрадные миниатюры, популярные песни в исполнении Шульженко, Утесова, Бунчикова и Нечаева. Завидев самолет над городом, Сережа представлял, как там, высоко в небе, пилот за штурвалом, тоже с наушниками на голове, слушает эти же песни, наверно, и подпевает вполголоса, почему бы и нет:

Есть у нас агроном, Эх, да косы длинные, И глаза, друг, бирюза, друг, И зовут Галиною…

Сережа и теперь посиживал над приемником, особенно когда был дома один, но эти дальние и ближние голоса, пробивающиеся сквозь потрескивание и гул эфира, уже не увлекали его, разве что напоминали внезапно, щемяще о Римме, вот хотя бы эта песня про агронома с косами, как у нее, с такими же, как у нее, глазами, таким же не цветом, у Риммы они шоколадные, а мягким, чистым и влажным сиянием, теплой глубиной. А музыка, прежде просто хорошая, теперь переворачивала ему душу, звала куда-то… да чего там, он знал куда: на тот конец города, в Рабочий поселок, где в одном из странных кирпичных домов, в комнате с косой стеной жила эта девушка. Однажды, возвращаясь из школы, — стояли лиловые весенние сумерки — он забылся и почти уж дошел до нее, но очнулся на зеленой сырой луговине, перед строем финских домов, что нездешние рисовались на стеклянно-тонком небе своими корытообразными черепичными крышами и напоминали какой-то полузабытый трофейный фильм про средневековый город… Он встал как вкопанный. Можно дойти до конца, сотня шагов до нее, но — как он войдет, что скажет, как встретит ее взгляд? Оказывается, все это — войти, сказать первое слово, встретиться с ее глазами — неимоверно трудно. Да и поздно уже… Он жадно ухватился за это «да и поздно» и, чтобы не успеть передумать, припустил бегом назад, через луговину, пружинящую и чавкающую под ногами, как губка, пропитанная водой.

Кудрины пришли в воскресенье, около полудня. Порошковы как раз открывали оконные рамы. Мать обдирала бумажные полосы оклейки и выколупывала столовым ножом из щелей забитую в них по осени вату, лоскутки. Сережа, встав на трубу центрального отопления, которая была уже холодной, дергал что есть силы разбухшие от сырости створки. Первые, зимние, подались более или менее легко. Мать переставила на комод стаканчик с солью, который всю зиму простоял между рамами, а окно все равно потело и обмерзало. Сережа снял бязевый лоскут, по которому «для красы» были положены красные тряпочки и звездочки, вырезанные из серебряной и золотистой бумаги. Под лоскутом валиком лежала темно-серая, свалявшаяся, комкастая вата. Мать принесла ведро и сгребла в него вату вместе с высохшими мухами и живыми, юркими двухвостками, потом тщательно протерла подоконник тряпкой.

— Можешь сюда вставать, — сказала она.

Сережа перебрался на подоконник и стал выдергивать из ржавой петельки ржавый, кажется вросший в нее шпингалет. Сквозь тусклые, в серых подтеках, стекла он увидел березы, уже окутанные крутеньким зеленым дымком. На одном из суков в зеленом дыму сидела большая, седая, как уголек, подернутый пеплом, ворона, зевала, широко раскрывая клюв. На ветке неподалеку торчала донцем кверху бутылка, льдисто посверкивала на солнце прозрачным, зеленоватым стеклом. Весь этот мир, с весенними деревьями и взрывающимися от распиравших их листьев почками, с мягкими ковровыми склонами железнодорожной насыпи, по которым веснушками высыпали цветы одуванчика, с воронами и скворцами-пересмешниками, со стадионом, что изумрудным тихим озером стоял в белесой прямоугольной ограде, — весь этот мир был еще отделен от Сережи летней рамой, и все же он и через раму чувствовал, как льется там с густо-синего неба широкое, обвальное тепло, и все купается в нем, все им дышит и наполняется. Чтобы скорей глотнуть этого солнечного, льющегося воздуха, Сережа бросил возиться со шпингалетом и сильно дернул форточку, так сильно, что едва не упал с окна. Форточка открылась с