Читаем без скачивания Половодье в городе - Александр Васильевич Малышев

про агронома Галину и влюбленных в нее дружков. А в душе Сережи опять дрожала в сладком напряжении нежная, чуткая жилка, казалось, подпевала:Мы в нее влюблены, Ты да я, да мы с тобой. Оба ходим, глаз не сводим С нашей Гали дорогой…

Когда песня отзвучала, Сережа объявил:

— А сейчас — «Спят курганы темные»… Тебе нравится?

— Ага.

— Мне тоже… Да что мы стоим?

Он положил свой наушник на стол, принес для себя табуретку, на которой недавно сидела Римма, для нее — стул с вогнутым дырчатым сиденьем.

И вот — они сидели рядом, касаясь друг друга руками, соединенные синими проводками, что тянулись к наушникам от приемника, и песни, которые они слушали вместе, как будто добавляли к этим соединяющим их проводкам еще и свои, невидимые. Близко-близко, так что Сережа задерживал дыхание, подрагивали ее густые приспущенные ресницы, западала в ямочку родинка в углу рта, разгоралась румянцем ее щека, такая чистая, гладкая, с нежным светящимся пушком, что хотелось ее потрогать. Он был как в чудесном сне, в котором сбывается самое желанное, и сбывается так счастливо, так хорошо, что не верится в это счастье, и боязно его спугнуть, и одного неистово хочется — чтобы сон этот длился и длился…

Уже полчаса женщины разбирали ветхие, полопавшиеся на сгибах выкройки и говорили о фасонах платьев, халатов, блузок. Наконец, отобрав несколько выкроек, Фаина присела у стола, потирая свои крупные колени.

— Ну и хватит мне пока. Хорошо бы и то сшить, что задумала.

— А чего не сшить, раз навык есть. — Галина сгребла оставшиеся выкройки в один ворох и сунула за пожелтевшее настенное зеркало. — Сошьешь… Машинку покупать будешь?

— У знакомой пока одолжу. У нее бабка шила, да померла, с тех пор машина все одно без дела стоит. Попробую. Если выйдет, тогда уж у нее и сторгую. Чай, недорого по-соседски возьмет, да и не все сразу.

— Правильно.

— Мне хочется, чтобы Римма этому научилась. Однако ей в жизни все пригодится. — Фаина посмотрела на дочь, что сидела, прижав наушник и наклонив голову к Сереже. Фаина посмотрела, улыбнулась по-своему как-то, только глазами, и тронула Галину за локоть. — Ты погляди-ка на них. Право, как голубки, только не воркуют еще.

Галина обернулась, и губы ее сморщила болезненная, с горчинкой улыбка.

— Да… — вздохнула она. И добавила с печальным удивлением: — Вот они и выросли, наши-то.

— Выросли, — серьезно, задумчиво повторила Фаина. — Думали мы когда, что они вот такие будут?

— Как же не думали? С войны самой этим жили: их бы только вырастить… Какое время-то пронеслось над нами, господи! Не верится даже.

— Мне верится, — сказала Фаина, — да уж больно быстро все. Скоро вот учиться уедет, одна я останусь, а в душе-то: «Пожила бы еще со мной».

— Красивая она у тебя, — заметила Галина с потайной, сожалеющей ноткой.

Фаина эту нотку уловила и поняла:

— Красивая. Это-то и страшно. Как она будет одна там, без меня, ума не приложу.

— Мой-то не по ней, — осторожно вымолвила Галина, но Кудрина на этот раз не услышала ее сомнений и тревог. Свои собственные, те, что приходили к ней в ночной тишине и одинокости, все отпечатались на ее скуластом лице, старя и омрачая его.

— Боюсь я за нее, — глухо призналась Фаина и скорбно поджала губы. — О-ох, как боюсь.

— А я за своего будто нет? — подхватила Галина. — И я не меньше. Кто знает, как у них жизнь сложится. Если бы знать наперед.

Дверь приотворилась, и в комнату заглянула соседка.

— Галин, чайник-то у тебя убегает!

— Ой, — всплеснула руками Галина, — ведь забыла!

Она выбежала из комнаты.

Фаина, опершись о стол, обхватила ладонью лоб и, ероша пальцами волосы надо лбом, черные еще, но как будто прошитые белыми нитками, долго, настороженно глядела на дочь, на длинную, гибкую, красивую спину ее и витые, блестящие косы, перехваченные на концах красными ленточками.

«Если бы знать, — думала она. — Если бы…»

Таня

Только что отъехала машина, привозившая почту и газеты. За окном сельского почтового отделения искрами вспыхивает капель. В дому слышно, как часто стучит она по крыльцу, как долбит талый, прихваченный утренником снег под завалинкой.

Кириллыч, улыбаясь невольно — уж больно ярко и весело там, за окном, — посмотрит-посмотрит и снова склоняется над газетами. Они прохладные — долгонько ехали — и удивительно гладкие. Кириллыч раскладывает их по стульям, и в эти минуты каждый стул для него — определенное село или деревня. Вот этот — Лопатино, рядом — Алексино, а дальше — Исаево, Котиха, Березовка…

За барьером у стола заведующая отделением разбирает почту: письма, переводы, бланки к посылкам.

— Опять этот писатель, — вдруг произносит она, и в голосе ее звучат одновременно удивление и ирония. — Право слово — писатель. Целую тетрадь, видно, в конверт запихал. И что он там писать может?

Кириллыч поднимает голову и видит в руке женщины готовый лопнуть конверт с фиолетовым треугольником вместо марки.

— Кому адресовано? — спрашивает, а сам уж догадывается: не первый год в почтальонах, всех знает и такие письма часто носит.

— Тане Поповой из Иванихи.

— Витька пишет. Жигалов, — уверенно говорит Кириллыч.

— То-то и оно, что Витька. Был шалопут-шалопутом, а там стих на него какой, что ли, нашел?

— Скучает, — вроде бы оправдывает «писателя» Кириллыч, сам думает немного о Витьке и куда больше о Тане из Иванихи.

Давно он подмечает, что девчонка эта будто бы каким особым чутьем наделена. Нет в сумке Кириллыча письма от Витьки, и Таня спокойно сидит дома, а если случайно встретится на дороге, поздоровается — и ни слова больше. Будто знает заранее, что письма ей нет. Но, когда несет Кириллыч толстый конверт с армейским штемпелем, Таня встречает его уже