Читаем без скачивания Половодье в городе - Александр Васильевич Малышев

— А… откуда ты здесь? Ну, я пошел.

— Ты пить хотел. Пей. — Таня двумя руками протянула ему бидончик.

Он взял, пил торопливо, жадно, большими глотками, наконец, оторвался от края бидончика, глубоко вздохнул:

— Уф, хорошо! Теперь я оживу… Спасибо — и бывай.

— Ты дойдешь ли? А то можешь здесь…

Он глянул пристально и спросил:

— Будто не забоишься?

Таня улыбнулась доверчиво, пожала плечами.

— А чего бояться? Чай, ты свой.

— Это верно, — кивнул он. — Но я пойду… Да, слышь, — обернулся с порога, — а сев-то мы кончили. Самые первые. Вот так…

Теперь служил он на границе и в письмах своих часто вспоминал о том вечере.

Таня смущенно улыбается, думая об этом и о многом другом, что было у них с Витькой. Подоткнув платье, она трет широкие половицы и вдруг, мельком глянув в окно, вскрикивает. За окном проходит знакомая фигура с почтальонской сумкой, проходит, не останавливаясь!..

— Чего же это он мимо?

Таня, не глядя, сует ноги в валенки, в которых обычно ходит дома зимой.

Как ветром выносит ее на мокрое, дымящееся на припеке крыльцо, как ветром несет по улице, по зеленоватым лужам, по волглому мартовскому снегу.

— Кириллыч! Кириллыч, погоди! — кричит она.

А старик стоит уже лицом к Тане и сконфуженно морщится. Та, выскочив в чем была — в истончившемся ситцевом платьице и разношенных валенках, с тряпкой в руке, — летит к нему, как на крыльях, и талый снег брызгает из-под ее ног, и на лице ее такая тревога, такое детски обиженное недоумение, что Кириллычу становится совсем неловко.

«Зря хитрил! — ругает он себя. — Ее, видать, не обманешь. Выкручиваться как-то надо…»

А Таня — вот она, уже перед ним. Заглядывает в выцветшие стариковские глаза, грудь ее так и ходит, будто за поездом бежала, глаза блестят, яркий румянец разливается по смуглым щекам. Ну, чудо, а не девка!

— Чего мимо прошел, Кириллыч?

— И не говори, — отвечает он. — Старею, знать, забываться стал…

— Это ничего, — утешает его Таня. — Это вы задумываетесь. И со мной такое бывает.

— Может, твоя правда, — соглашается Кириллыч и раз навсегда решает носить ей письма без выкрутасов. Вон ведь как встревожилась.

А глаза Тани теперь заглядывают в сумку.

— Есть нам что?

— Как же не быть? Вот «Крестьянка», газеты…

Рука Кириллыча с журналом и газетами повисает в воздухе. Не берет их девушка. В глаза смотрит, ждет. Кириллыч, вздохнув, передвигает сумку на грудь и достает заветный толстый конверт.

— А это твой Витька пишет…

Он успевает произнести только «А это…». Письмо будто само прыгнуло в быструю Танину руку. Как не терпится ей скорей убежать в дом и распечатать конверт!

— Погодь, — говорит Кириллыч. — Ты вот скажи, как узнаешь, что письмо есть? Чуешь, что ли?

— Нет, — качает головой девушка. — Я дни считаю.

— Только и всего?

— Ага…

— И ни разу не ошиблась?

— Ни разу.

«Как ведь просто», — думает Кириллыч, а Таня стоит перед ним, посмеивается, и прохладный сырой мартовский ветер теребит ее тонкое платьице, обтягивая им стройные ноги.

— Ладно, беги, егоза, а то прохватит ветром-то, он сейчас обманчивый.

— Что ты, Кириллыч, меня не прохватит, — возражает девушка и тут же убегает.

«Глупенькая, — ласково думает Кириллыч, шагая от дома к дому. — Что она знает? Для нее весь свет — Витька, Иваниха да папа с мамой. А Витька ее к опасности близкий — как-никак граница. А она писем ждет, точно высчитала, сколько дней идут они, и больно ей будет, если письмо не придет вовремя. Вот ведь оно как…»

А в доме Поповых все двери — настежь. В кухне по только что вымытым половицам ходит курица, сея за собой темные крестики-следы. Там, где расстелило солнце оранжевые половики, сидит на корточках у ведра с водой Таня. Шуршат в ее руках двойные тетрадные листы с рассказом о жизни заставы, со стихами. Лежит у нее на коленях любительская фотография: Витька Жигалов — первый на деревне заводила — запечатлен у кривого деревца вместе с европейской овчаркой. Он в гимнастерке и сапогах, очень похож на того паренька, которого осенью проводила Таня в армию, с которым дружила против воли родителей. Он тот же и немного другой — строже, взрослей, лучше.

В эти минуты Таня мысленно разговаривает с ним, и нет в целом мире людей ближе, чем эти двое.

Сегодня вечером она напишет ответ и вложит в конверт свою фотографию, посмотрев на которую товарищи Витьки по заставе скажут: «Вот это деваха. Ты держись за нее, Витька».

Завтра Таня опустит письмо в синий ящик на стене сельского магазина, поставит кружочек на календаре, и снова начнутся для нее дни ожидания…

«Портрет в светлых тонах»

По воскресным утрам я заходил за ним — мне было по дороге. И поныне как-то обостренно зримо помню спящий по-воскресному сладко город, тихие, отдыхающие фабрики, из труб которых жиденько курится серый клочкастый дымок, безлюдные улицы, осыпанные розовыми бликами выглянувшего солнца, и особенно — с затаенной завистью — онемевшую сразу при моем появлении парочку на лестничной площадке Димкиного дома: девушка стоит спиной ко мне, и спина у нее сконфуженная, русая коса бежит меж лопаток, как коротенький ручеек, а парень глядит из-за плеча девушки, не мигая, терпеливо, ожидающе…

Свела нас фабрика, верней, работа в ремонтно-механическом отделе, где мы оба числились учениками ремонтировщика. Выходные у нас были в понедельник, все остальные дни недели мы работали с восьми утра до пяти вечера, а в воскресенье, в праздники ремонтировщики и прочие подсобники начинали смену в шесть утра, чтобы пораньше освободиться.

Обыкновенно я заставал Димку уже на ногах; он или пил чай, сутулясь над столом, а перед ним, на комоде, играл тихонько и потрескивал дешевый ламповый приемник, или бежал умываться — мальчишески-плоский, с