телом?.. — сказала она холодно-равнодушно, словно в пустое пространство. — А ведь неверие хуже обмана…
Федор испугался не столько ее слов, сколько тона, с каким они были произнесены, испугался панически.
— Прости меня, Наташа. Я люблю тебя. Прости. Дурак я, — чуть ли не плача, бормотал он.
Она молчала.
Завтракали, не произнося ни слова. Потом Наташа сложила вето вещмешок оставшиеся продукты и сказала:
— Поезжай, Федя, к маме. Она ждет тебя.
— Разреши мне заехать к тебе на обратном пути, — осознав наконец случившееся, непоправимое, попросил он.
— Не знаю, Федя, ничего не знаю. На всякий случай запиши домашний телефон. Когда поедешь обратно, позвони с вокзала. Мне надо подумать…
При расставании она протянула ему руку. Федор легонько пожал ее, а потом припал к ладошке губами. Наташа едва сдерживалась, чтобы не расплакаться.
— Прости, если сможешь, за все прости, — повторил напоследок Федор и, закинув вещмешок за плечо, поднял чемодан и вышел, тихо закрыв за собой дверь.
* * *
Мать встретила Червонцева у крыльца покосившегося дома, постаревшая и исхудалая. Недуг, видимо, неохотно покидал ее. Долго не отрывалась она от сына, всхлипывала негромко, прижавшись к его груди.
— Спасибо, Федя, что приехал. Теперь я поправлюсь. Обязательно поправлюсь.
И действительно — дня через три мать уже уверенно, распрямившись, ходила по комнате, хлопотала на кухне и в минуты, когда они оставались одни, неотрывно смотрела на него, привыкала к тем чертам, которые изменили лицо сына за два с половиной года, что не видела его. Все ей было по душе: и то, что не увлекался Федор вином, как другие солдаты-отпускники, и его настоящая мужская серьезность. Одно лишь смущало: с утра до вечера сын пропадал на реке, и заметно было — какая-то глубинная печаль засела в его глазах.
Не знала она, что Федор не находит себе места от тоски по Наташе, от безжалостного суда над собой. Он считал часы, дни, когда снова сможет увидеть ее, но время, казалось ему, топталось на месте.
Федор уехал из своей Мещеры на день раньше, надеясь, что встретится с Наташей. Выйдя из замусоренного вагона, бегом, не обращая внимания на встречавшихся офицеров, бросился к телефонной будке. Набрав номер, Федор прислушивался к протяжным гудкам, а сердце билось тревожно и часто.
— Я слушаю, — спокойно сказал наконец тихий родной голос.
— Наташа, это я, Федя.
Она на секунду замолкла и потом дрогнувшим голосом спросила:
— Почему ты приехал на день раньше?
«О, боже! — пронеслось в сознании Червонцева. — Она знала, когда и в какое время я должен был вернуться!»
— Наташа, разреши приехать к тебе.
В. трубке некоторое время было тихо, а потом Наташа с чуть слышным вздохом произнесла:
— Не надо, Федя. Не надо. Может быть, перегорит. А потом… Потом видно будет.
— Тогда хоть разреши писать тебе.
И снова его убило ее короткое молчание.
— Лучше дай мне свой армейский адрес. Я, возможно, напишу тебе сама, — с трудом произнесла она.
Червонцев с тревожной поспешностью назвал номер полевой почты.
— Не спеши так. Я не успела записать. Продиктуй помедленнее, — попросила она. — Вот теперь записала. Будь здоров, Федя. Я очень и очень желаю тебе счастья.
В трубке послышались гудки, и Червонцев со злостью посмотрел на нее, словно трубка была виновата в том, что на другом конце провода больше не хотели говорить с ним.
* * *
В часть Червонцев приехал на сутки раньше. Солдаты взвода окружили его и с нескрываемой завистью начали расспрашивать о жизни в России. Он рассказывал подробно о том, что видел сам и что слышал в поезде от попутчиков. Солдаты радовались, что жизнь дома помаленьку налаживается, входит в мирное русло. Удивило всех только, почему ефрейтор приехал, не дожив целый день на гражданке? Червонцев лишь отшучивался. Сержант Крутов заключил на свой манер:
— Наверное, плохо пригрели. Бабы ведь тихонь не любят, — и захохотал привычно громко.
О, как хотелось ефрейтору врезать от души в эту противную рожу за себя, за Наташу, за то, что Крутов своими идиотскими шутками и похабными байками сумел в какой-то степени заронить неверие в его сердце, осквернить самое святое — его чувства к Наташе! Товарищи драки не допустили, развели их по сторонам.
На другой день, ближе к вечеру, в спортивном городке затеяли игру в футбол. Разумеется, играли в сапогах, скинув гимнастерки. Ефрейтор и сержант оказались в разных командах. И, улучшив момент, когда сержант мчался к мячу, Червонцев рванулся навстречу. По мячу били одновременно. Ефрейтор вложил в удар всю свою силу и злость… После игры Крутов неделю хромал, забинтовав щиколотку правой ноги…
Целый месяц Червонцев ждал письма от Наташи. И не дождался. Он окончательно уверовал, что не прощен. Не с кем было теперь поделиться своими думами и сомнениями: замполит за день до его приезда демобилизовался.
А Червонцев еще пять лет тянул солдатскую лямку, служил исправно, старательно исполнял приказы командиров. Пытался забыть Наташу. Но рана зарастала болезненно и медленно, а если точнее, совсем не хотела зарастать.
* * *
Как-то в июле 1950 года Федор Червонцев, легко и проворно спускаясь по многочисленным ступенькам величественного МГУ, чуть было не столкнулся с красивой молодой женщиной.
— Наташа!
— Федя!
Они обнялись непринужденно, как старые знакомые. Наташа, веселая и уверенная в себе, взяла его под руку и повела по аллее к свободной скамейке.
— Ну покажись, покажись, какой ты стал, — теребила она его. И, бесцеремонно оглядев с ног до головы, сказала, не скупясь на комплименты: — Мужественный и как всегда красивый. Даже лучше, чем раньше. Рассказывай, как живешь, что делаешь?
Ее веселое настроение передалось ему. Червонцев тоже сиял, согретый этой неожиданной встречей, и надежда, давняя и несбыточная надежда, вновь заискрилась в нем.
— Как видишь, отслужил. В мае демобилизовался. Семь с половиной лет отбухал. Почти два института одолел бы…
— Сожалеешь?
— И да, и нет. Все-таки уже двадцать пять стукнуло. А это как-никак возраст. Лермонтов погиб в двадцать семь.
После короткого молчания, все так же мило улыбаясь, Наташа спросила:
— Что делаешь здесь?
— Сдал документы в приемную комиссию. Буду учиться, если ты не возражаешь.
Намек был слишком явственным, и Червонцев, словно спохватившись, спросил в свою очередь:
— Мы все обо мне. А ты-то как живешь?
— Спасибо, хорошо. На днях получила диплом. Замуж вышла… Это тоже на днях, — как можно беззаботнее ответила Наташа.
Червонцев напрягся весь, выпрямился, будто кол проглотил. Хотя раньше он нисколько не сомневался в том, что она закончит университет и выйдет замуж.
— Та-ак. Значит, у тебя все отлично. Кто он?
