Для начала побежал будить напарника, а она, оказывается, не в пример мне, уже наготове, ждёт команды. Вдвоём, сбиваясь спросонья, кое-как собрались, упаковали рюкзак, приладив его мне на спину, разделили по рукам удочки в чехлах, как положено дорогому и любимому инструменту, лопатку, сачок, вёсла и выбрались, не евши и не пивши, на пустынную улицу. Я в капюшоне брезентовой куртки, надвинутом на самые глаза, шёл впереди. Она в синтетической куртке, шерстяной камилавке, брюках и резиновых сапогах – сзади. Издалека и не разглядишь женщину. Можно подумать, что мы – обычная рыбацкая пара, выбравшаяся из дому необычно спозаранья. Дотопали, слава богу, никем не приторможённые до лодочного причала. Сбросил я облегчённо с вымокшей от волнения спины рюкзак в лодку, уложил всё остальное и помог перебраться туда же крестнице, впервые ощутив тепло крепкой сухой ладошки с длинными пальцами и ровными ногтями без маникюра. Не прочь бы и на руках перенести, но, жалко, не понадобилось.
Вздохнув свободно оттого, что самое трудное кончилось, - мы дошли незамеченными ( кстати, у всякого моего дела всегда самое трудное – начало, а потом оно само катится, правда, не всегда так, как хотелось бы, часто вниз ) – я приналёг на вёсла, и моя любимая дюралька понеслась на другую сторону реки, подальше от многочисленных городских глаз. Там мы выбрались на мокрый лужок, накопали жирных червей, - причём она, не морщась, деловито запихивала их в банку, - и, снова погрузившись, направились вдоль безлюдного берега подальше от спящего города туда, где река делает крутой изгиб, обтекая город, к недоделанному отводящему каналу, где нас меньше всего можно было засечь, поскольку ни один уважающий себя рыбак не станет мочить снасти в этом безрыбьем месте.
Солнце тоже уже поднялось и из-за дальних тёмных зазубрин леса зажгло окна домов, а по реке, собираясь с заречных лугов, всё ещё стлался слоистыми клочьями туман, медленно поднимаясь вверх по течению. Ивы, будто специально склонившиеся над водой, чтобы стряхивать в неё обильную росу, истекали мелкими прерывистыми ручейками, а мелкоросье таволги, ветлы, ивняка, шиповника, бузины и волчьей радости потемнели и обмякли, смиренно ожидая солнечного тепла. Было безветренно и прохладно. Тёмная неподвижная вода тягуче цеплялась за вёсла. Ровными и сильными толчками посылая свою галеру к намеченному месту, я короткими взглядами рассматривал лицо напарницы, стараясь понять, чем она меня так задела, чем привлекает. И не видел ничего особенного. Холодное утро обесцветило все детали, пышные волосы стянуты и спрятаны под шапочкой, открывая гладкий высокий и немного выпуклый лоб, скулы слегка приподняты к вискам, а полные губы небольшого рта резко очерчены, как у Софи Лорен, которую я впервые увидел в кино и от которой, как и всё мужское население города, обалдел. Внимательные, будто во что-то или в кого-то невидимого вглядывающиеся глаза не сказать, чтобы большие, но и не пуговки, не синие, но и не бледные, скорее ярко-голубые, каких на Руси – море пруди. Ничего необычного, а, надо же, притягивает, завораживает. Внутренней силой, что ли? Или мы подходим друг другу душами, когда двое сидят молча, и им покойно, за них души переговариваются. Большое и редкое счастье.
- Замёрзла?
- Слегка, - созналась она, поёживаясь и разглядывая пустые окрестности и редко, исподволь, меня в ответ, зная, что я-то караулю её глазами. Наверное, как и всякая нормальная женщина, сначала ждала своей оценки, чтобы я её как-то выказал, прежде чем самой высветиться навстречу.
- На, накинь, - снял куртку и протянул ей. – Мне уже жарко.
- А давай лучше я погребу, - попросила, принимая моё тепло, и, не воспользовавшись им, положила на скамейку. – Согреюсь тоже. Можно?
Я и не заметил, как ей стало всё можно.
- Садись, - с готовностью уступаю вёсла. – Только осторожно переходи, не переверни лодку.
Сам думаю: придётся лапать её на переходе и смущаюсь, как пионер, не знаю, как получится. Сколько девок по молодости перещупал, а сейчас словно впервые.
Однако, зря беспокоился. Перелезли, цепляясь руками за борта и скамейки, касаясь боками и задом, но это не то. И – слава богу! Я и так от одной только мысли, что буду держать её в руках, вспотел. Наверняка бы перевернулись.
Поплыли дальше. Теперь она меня разглядывала, - на вёслах только и смотреть, что вперёд да вниз, - а я отводил глаза, кляня себя за одолевшую вдруг девичью робость.
- Попадёт тебе, - слышу её повеселевший от натуги и внутреннего тепла голос. И на лицо вернулись живые краски, сразу вся похорошела.
- Ничего, - хорохорюсь, - не впервой.
- Слышала и видела, - приземляет мою браваду. – Не очень-то у тебя получается.
- Зачем тогда напросилась? – спрашиваю, злясь за свою слабость. И тут же делаю встречный укол: - Тебе тоже влетит от жениха.
- От кого? – удивляется она непритворно, но, сообразив, уточняет: - От эскулапа недоделанного, что ли?
От этих её слов и, особенно, иронической интонации у меня сердце замажорило. Думаю, не всё ещё у них слажено, похоже, жениховство-то наметилось только с одной стороны, а вторая или в раздумье, или за нос водит. А она тут же и подтверждает мою догадку.
- А что? – говорит лукаво. – Жениха в заначке недурно иметь. Особенно такого делового, как он. За ним, как за каменной стеной будешь. – И спрашивает вслед: - А ты зачем взял меня с собой?
Услышав издевательский ответ, думаю: и я тебе отвечу тем же, не больно-то гонорись, я себе цену тоже знаю.
- Потому что в ответе за тебя перед стенкой.
- Как это? – интересуется.
- А так! Взял обязательство присматривать,- отвечаю нагло, закусив удила от её рационализма. С лодки не удерёт, по морде не съездит – не дотянется. Покраснел от стыда, но глаз слезящихся не отвожу.
Она и грести перестала, тоже смотрит на меня, переваривая мужское предательство-сговор, истерики ни тихой, ни громкой не закатывает – видно, ума не занимать – и говорит раздумчиво так, спокойно, словно отмеривая словами тайные мысли:
- Что ж, пусть будет так. Даже к лучшему. За то, что открылся, прощаю.
А почему к лучшему, не разъясняет, что-то затаила в себе. Нет, с этой девкой надо ухо держать востро, на равных. За пакость отплатит так, что не вздохнёшь, не … охнешь.
- Не пойму только: за что тебя, надзирателя паршивого, родственники мои и соседи любят, - спрашивает, сомневаясь в их приятной оценке, впервые услышанной мной. – Женщины, говорят, на работе тоже все без ума: добрый, участливый, внимательный, красивый и т.д. и т.п.
- Откуда такие сведения? – удивляюсь, совсем уж не ожидавши ничего подобного. – Кто тебе мозги запудрил?
- Тётка, - отвечает.
Той можно верить. Мы с ней в дружбе и в негласном союзе против жены, она – моя опора в семейных баталиях, и, если сказала, значит правда.
- Внимательный-то внимательный, - продолжает капать ядом, видать крепко задетая моей подлостью, поднадзорная, - но что-то не верится.
Молчу, не реагирую, пусть выговорится, знаю по опыту – потом размягчает.
- Живу рядом уже больше двух недель, а ты только вчера и заметил. И то потому, что жена уехала.
- И жених тоже, - вставил я, не удержавшись.
Эти мои вставки всегда доводят жену до белого каления и слёз, но – язык мой – враг мой, сам, без ума, ляпает во вред. От её иносказательных, но всё же признательных слов меня даже в жар бросило. Чувствую, даже знаю, что они от женской обиды, а всё же хочется думать, что ниточка протянута, чтобы мотать общий клубок.
- Хорошо, что сознался, а то бы утопилась с горя и разочарования, - смеётся открыто, прощающее, черпая ладошками воду за бортом и подбрасывая вверх, превращая в сверкающий на солнце бисер. – Хорошо-то как… Так бы и плыть до самого синего моря, ни о чём не думая, ни о чём не заботясь… Стать бы чьей-нибудь маленькой девочкой… Возьмёшь в дочки?
- Нет, - без колебаний ответил не состоявшийся отчим.
- Что так? – подняла она тёмные брови широкой дугой, не ожидав грубого отказа.
- Греха боюсь.
Засмеялась.
- Хорошо мне и как-то не по себе. Любишь стихи?
- Слушать по настроению могу, - сознаюсь в нейтральном отношении к рифмачам.
- А звёзды знаешь?
- Знаю Большую Медведицу и Полярную, - не скрываю своих астрономических познаний.
Улыбнулась мягко, больше чему-то своему, что копошилось в душе, чем моим лоботрясным ответам.
- За что же всё-таки тебя любят бабы? – ответа она не ждала, он был не нужен. – У Василия Фёдорова есть такие стихи:
На широком лугу
Пахнет мятой травой.
Я понять не могу,
Что случилось со мной.
Весь какой-то иной,
С чистотой изначальной,
Весь устало-земной
И счастливо-печальный.
И себе самому
Говорю я: «Припомни
