- Я замёрзла.
И немудрено: на улице всего-то за +25 перевалило.
Не мешкая, беру легонько за ладошку, завожу к себе, дверь – на ключ, - теперь-то приятелю, если сунется не вовремя, придётся поколотиться, - подхватываю озябшее почти невесомое тело на руки, вижу, как халатик вверху разошёлся, а там теснятся две ничем не прикрытые мягкие маковки с тёмными шишечками, и тащу бережно на кровать, боясь расплескать своё счастье.
О том, что было дальше, рассказывать бесполезно. Это надо прочувствовать, а прочувствовать никому не дано, потому что это было только с нами и ни с кем больше не будет. Воодушевлённые неслыханной и невиданной рыбацкой удачей, новизной встречи и взаимной симпатией – с моей стороны – на 1000% - мы занимались первородным грехом с перерывами на живительный сон почти до самого жаркого полудня. И было так хорошо, как не было и изобретателям этого самого понятного способа любви – Адаму и Еве.
Где-то около двенадцати, как обычно, пришла соседка. Мы услышали восторженные ахи и охи, потом стук ко мне с надеждой получить разъяснения и по улову, и по готовке, и, особенно, по племяннице, но меня, естественно, дома не оказалось, и она, выудив будущие уху и царскую жарёху, ушла к себе в квартиру и затихла, торопясь и с рыбой управиться, и мужу обед подогреть. Он, консерватор по характеру, никак не мог отучиться приходить на обед вовремя. А мы, затаившиеся в блуде, мгновенно проголодались, задрапировались в простынные тоги и принялись восстанавливать выжатые жизненные соки, опустошив дефицитные запасы моей супруги так, что холодильник можно было отключить совсем. Уже за одно это, не говоря об умалчиваемом, обещался приличный втык с неизменными пятнающими обвинениями в мужском эгоизме и животном обжорстве. Жена моя, 48 кг весу, постоянно сидела на диете и меня старалась, правда безуспешно, приохотить к вегетарианской пище. Но мне было так хорошо и весело, что никакие втыки нисколечко не тревожили. Душу переполняли такие волны неизведанного счастья, что порой качало. Впрочем, причиной неустойчивости могло быть и другое, чрезмерное даже для моего здорового организма. Насытившись, мы опять забрались в постель и заснули невинными голубками, крепко и безмятежно.
Понятно, что проснулся я вторым и то потому, что она щекотала пальцем мои нос, рот и глаза, а когда понял причину, то, не мешкая, притянул к себе, целуя, куда попало. Обычно же я, как и всякий в нашем сонном городе, бережно храню дрёму, растрачивая постепенно до самой заводской проходной. Она, отбившись со смехом от моих ласк, подмяла под себя и приступила к выяснению причин нашего нравственного падения, нисколько не сомневаясь, что главная – под ней.
- Тебе, - говорит, ехидно улыбаясь, - лучший друг доверчиво поручил приглядеть за моей невинностью, а ты что сделал?
- А что? – спрашиваю нахально. – Разве я плохо сделал?
Но она не поддаётся на скабрезную уловку и продолжает выяснять меру моей вины.
- Затащил меня в постель и изнасиловал. Причём, воспользовавшись моим изнеможением и слабостью, неоднократно. Придётся тебе, маньяк, отвечать перед поручителем.
- Всегда готов, - соглашаюсь. – Хоть на скальпелях, хоть на шприцах, хоть на клизмах, - сжимаю всю крепко-крепко и хриплю на ухо: - позволь только приговорённому утолить желание в последний раз.
- В последний раз, - отвечает, не сопротивляясь, обмякнув, - не разрешаю.
Потом, установив обоюдную вину, спрашивает:
- Тебе хорошо со мной?
Нежно глажу всё, что хочется, целую в горячее ухо и шепчу:
- Как первый раз в жизни, даже ещё лучше.
Не удовлетворившись простым ответом, просит уточнения:
- Лучше, чем с женой?
Фыркаю от несравнимого и успокаиваю:
- Никакого сравнения. У нас с ней по расписанию. В календарике разрешённая в месяц неделя зелёным карандашом помечена. Хочешь – пользуйся, не хочешь – жди следующего месяца. Ей же, по-моему, всё равно, для неё это – необходимое и нудное физиологическое терпение и супружеские трудоночи.
Она, как услышала, захохотала взахлёб, аж слёзы выступили, гладит и меня по щекам, целует лёгкими воздушными поцелуями, такими, что в ответ хочется присосаться как следует, и жалеет:
- Бедненький! Зачем же ты такую выбрал?
- Да вот, - отвечаю серьёзно, - всё ждал тебя да не дождался, подзадержалась. – И сам интересуюсь: - А тебе со мной как?
Не отвечая прямо, опять морочит стихами.
- Послушай, - говорит, - Ахматову:
Есть в близости людей заветная черта,
Её не перейти влюблённости и страсти, -
Пусть в жгучей тишине сливаются уста,
И сердце рвётся от любви на части.
И дружба здесь бессильна, и года
Высокого и огненного счастья,
Когда душа свободна и чужда
Медлительной истоме сладострастья.
Стремящиеся к ней безумны, а её
Достигшие – поражены тоскою…
Теперь ты понял, отчего моё
Не бьётся сердце под твоей рукою.
- А ты понял?
- Не очень, - не сознаюсь в своей полной тупоголовости. Для меня плавающие и качающиеся ритмические мысли да ещё с заумью вообще невозможны к восприятию и осмыслению. Злюсь на свою серость и её снобизм и добавляю, ёрничая: - Я потом их изучу, заучу и законспектирую.
Она снова засмеялась, наверное, довольная, что осталась неразгаданной, рывком вскочила с постели, наклонилась, захватила крепкими намозоленными ладонями с длинными жёсткими пальцами моё лицо и так крепко поцеловала в губы, что у меня заныли сдавленные зубы, а в глазах появились мурашки, накинула свой детский халатик и приказала:
- Вставай. Скоро уже родственники придут с работы, а мне ещё надо привести себя в порядок и встретить их паинькой.
И уже в дверях добавила:
- Ты мне нравишься. И даже – очень.
И ушла, оставив меня в девчачьем раздумье: любит – не любит – к чёрту пошлёт – замуж-то уж точно женатого не возьмёт.
Вечером компашка, конечно, сгуртовалась. Да ещё какая – элитная. Пришёл даже мой директор с супругой. Как на приём. А может, просто привёл пожрать, потому что из-за её необъятных размеров дома постоянно кормить накладно. Здесь же – на дармовщинку. Глядя на директоршу, я даже испугался за сома, потому что он ей уж точно был на один зубок. Прибыл или явился, не знаю, как точнее у военных, начальник милиции, не оставили без внимания ещё трое еле знакомых охломонов и, конечно, мой приятель. Присутствовала всё же, держась в тени в обеих смыслах и она в простом голубеньком платьице, которое мне уже до выпивки хотелось смять. Мы совсем не замечали друг друга, поскольку были мало знакомы и принадлежали к разным слоям застольного общества.
Когда соседка, постаравшаяся переплюнуть мою славу, внесла, вернее, втащила на веранду, где стоял наш вечерний стол, громадное блюдище с целым речным зверем, обложенным и украшенным разноцветными овощами, все ахнули, а директорша начала срочно закатывать и без того короткие рукава на своих руках-брёвнышках. Званые и незваные тут же шумно расселись, а ей достался уголок около тётки, да и то сидеть пришлось бочком. После первой и сразу же, по обычаю, нацеженной и вылаканной второй и торопливо вычавканной ухи, когда не захмелевшим ещё и не насытившимся глазам ничто не мешало вожделенно любоваться гвоздём программы, я, задерживая низменные влечения публики, огласил скромненько, как и обещал, настоящую правду о нашей удавшейся путине, и все разом уставились на героиню, а начальник милиции, грозно переведя взгляд на меня, попытался уличить в даче ложных показаний на уличном следствии, но я умоляюще приложил палец к губам, косясь на директоршу, и он понял и амнистировал меня, солидаризуясь в мужской тайне. Толстуха же, не силах сосредоточиться ни на чём, кроме как на нашем запечённом красавце, пропустила не нужную ей рыбацкую травлю мимо ушей, а на именинницу даже не взглянула, поскольку та в её глазах из-за своих хилых размеров не представляла никакой ценности и уж никак не могла представлять какую-нибудь опасность для приличной семьи.
После оглашения никому не нужной правды начался настоящий жор и лакание без меры с рыбацкими байками, которые никто не дослушивал, и производственными обсуждениями, от которых морщились и отворачивались. Компашка пошла вразнос. Директорша укрепила локти-тумбы на столе, вытеснив соседей, и быстро работала двумя масляными руками и хищным ротиком со щучьими зубами. Скоро, однако, все, кроме неё, утомились и выбрались из-за стола покурить, помочиться, размять ноги и живот, потрепаться тет-а-тет, не слыша друг друга, и вообще осознать, как хороша жизнь. Я тоже вышел, но тут же был утащен в тень.
- Мне обрыдли, - говорит, - ваши пьяные рожи, ваша первая посудная леди, ваши рыбацкие и заводские трёпы. Я ухожу спать. Имей в виду – терпеть не могу, когда от мужика прёт сивушным перегаром, - поцеловала в губы и растворилась в темноте, как и не была.
