Прогуливаясь со мной перед Большим театром до начала балета, Штайер подмечал ставшие привычными нашему глазу вещи — сгорбленных старушек, волокущих с напряжением нагруженные тачки, молодых ребят, сильных и пугающе крутых, идущих сквозь толпу, пинающих эти тачки, уверенных в своей силе и непобедимости.
Там, где он рос, силу доказывали другим способом, рассказывал он. Возвращаясь за полночь с работы, он шел в спортзал, где занимался до упаду. Сильнейшим считался тот, кто никогда не давал в обиду слабых. Он часто бывал бит, и жестоким образом. Но когда однажды ему не хватало денег, чтобы заплатить за семестр в университете — тяжело болела мать, — весь квартал собирал для него необходимую сумму. Воистину рыцарь без страха и упрека!
В театр мы не пошли. Очень любопытным для меня человеком оказался Отто Штайер. Я в жизни бы не поверила, что кто-то или что-то, если не безвременная смерть, помешает мне пойти на балет. Но действительность всегда преподносит нам сюрпризы. Мы медленно шли по Тверской. Штайер вспоминал смешные случаи из своей университетской жизни. Я — из своей. У Пушкинской площади мне вдруг пришло в голову, что, пожалуй, я покажу Штайеру свое самое любимое место в Москве — легендарные, мистические Патриаршие пруды. Пустившись в пересказ «Мастера и Маргариты», я не замечала безлюдности переулков и совершенно забыла о времени.
Между тем кто-то, кто, судя по шагам, шел за нами давно, уже уяснил, что легкомысленные иностранцы забылись и прогуливаются по Москве, как по Мюнхену или Дюссельдорфу, представляя собой лакомую поживу для московских криминальных элементов.
Нас остановили. Вежливо и даже на английском языке потребовали деньги. Кто-то протянул руку за моей сумкой. Отто мгновенно оценил ситуацию — и охотник за сумкой полетел на фонарный столб. Легко развернувшись на сто восемьдесят градусов, он успел вырубить еще одного. С воплями фурии я стала размахивать своей сумкой налево и направо, с удовлетворением отмечая каждое попадание в физиономию. Краем глаза я видела, как Отто, встав в красивую, явно борцовскую стойку, изготовился к обороне. Сейчас он им покажет! Но мелкий и какой-то скукоженный мужичок просто и как-то совсем по-русски кулаком врезал Штайеру между глаз.
— На помощь! — завопила я.
— Надо же, своя, — удивился кто-то из нападавших. Штайер молча лежал на асфальте, а обиженный мной и моей сумкой дядька рылся в его карманах.
— Валюта, кредитка, — перечислял он свои находки.
— Что у тебя? — потребовали моего финансового отчета. Молча я протянула им кошелек с пятьюстами рублями.
— Своя, — опять удовлетворенно вздохнул кто-то рядом, и кошелек мне был возвращен.
Со стоном Штайер поднимался с земли. Раздался собачий лай, и из темноты вынырнула огромная овчарка. Когда я оглянулась, «банда» исчезла. Пока мы шли назад, Отто, чертыхаясь на совсем непонятном мне сленге, пытался себе объяснить, как же так русская мафия смогла его победить. Что деньги, что кредитка, главное — престиж непобедимого воина был попран. Меня волновало другое — как можно скорее заявить о пропаже «Американ экспресс».
И пусть Отто Штайер был поверженной стороной, но рядом с ним я ощутила себя под защитой прекрасного рыцаря. Я поблагодарила себя за то, что не отказалась от этой работы и встретилась с Отто. Честно говоря, я чувствовала, что немного влюбилась в своего рыцаря.
В первом часу ночи я ковырялась в замке своей двери. Свет на лестнице давно не горел, и каждый вечер я с замиранием сердца входила в подъезд. Сегодня со мной в мыслях был Отто, прекрасный и сильный рыцарь, и я не испытывала страха. Войдя наконец в квартиру, я наткнулась на мужа, который еще не спал и в неглиже бродил по квартире. Саша давно не работал, находясь в творческом поиске, и поэтому очень трепетно относился к моей работе.
— Чего же ты задержалась! — обрадовался он, пытаясь разглядеть в моей сумке что-нибудь вкусное. — Звонили с фирмы «Байер», у них для тебя классная работа!..
АВРАЛ
— Марина! — гулко пронеслось по коридору. Мраморный пол — как лед для моих шпилек, и я элегантной ласточкой впархиваю в переговорную, вызывая всеобщее изумление..
Мой шеф, господин Штоссманн, приходит в себя первым.
— Марина, помогай нам немножко, — говорит он по-русски и величественно указывает на стул в середине. Вот уже третий месяц, как я работаю в представительстве одной крупной транснациональной компании, многое до сих пор мне странно и непривычно.
Два немецких техника и два российских эксперта нетерпеливо ждут, пока я устроюсь на стуле у большого, как карта мира, чертежа. Начинает немецкий инженер. Он четко говорит, покалывая острием карандаша то в одну, то в другую деталь производственной линии, которую наша фирма продает российскому заводу. Переводить его легко, он знает, где сделать паузу, где что-то подсказать, а также, называя цифры, всегда одновременно записывает их на листе бумаги.
— А ты скажи хлопцам, — прерывает его розовощекий главный инженер завода, — что мы это представляем иначе.
И за этим следует длительное пространное объяснение. «Хлопцы» яростно настаивают на своей версии, главный их перебивает, в разговор включается мой шеф, и вскоре я оказываюсь не в состоянии перевести всеобщий гвалт. Один только начальник цеха невозмутимо следит за развитием событий — накануне его слуховой аппарат вышел из строя и для того, чтобы ввести его в ход переговоров, требуется море децибелов.
«Карта мира» ездит по столу то в одну, то в другую сторону. Деталь установки, похожая на валенок, вся исчеркана замечаниями на двух языках.
— Как же вы не понимаете, все дело в загрузке! — фальцетом кричит главный.
Немцы решают вопросы с помощью статистики — в воздухе мелькают папки, чертежи, таблицы, которые одна сторона передает через стол другой.
— Господа, господа, выслушайте меня! — тщетно взывает один из техников. В пылу полемики главный хватает чашку кофе Штоссманна и осушает ее махом.
— Что-что? — пытается расшифровать наши страсти глухой начальник цеха.
— Марина, сбегай скопируй спецификацию!
— Марина, отпечатай текст с новыми данными!
— Марина, еще кофе!
— Ты переводить сегодня собираешься или пришла пообщаться? — Мой шеф неподражаем.
Переговоры идут своим ходом далее. Постепенно приближаемся к парафированию контракта.
— За два часа успеешь? — с угрозой осведомляется босс.
— А если не успею? — бросаю ему вызов.
Два часа сумасшедшей работы над поправками, таблицами и изменениями к контракту сочетаются с продолжением переговоров непосредственно у меня за спиной — то калькуляция оказывается неполной, то текст дополнения к контракту меняется. Ощущение последнего дня Помпеи не покидает меня. И в качестве приятного сюрприза принтер решает сегодня отдохнуть.
