– Да никто, в общем, мы, во всяком случае, о нем ничего не знаем. Я спрашивал сотрудников в участке на Чикаго-авеню, и они тоже утверждают, что он чист.
– Ты с ним говорил?
– Ну, душ ему принять не мешало бы, а так все в порядке. Опознал твоего брата по фотографии, когда я его малость тряхнул. Тактика известная: мы, мол, знаем, что он у вас был, и хотим только знать, когда он ушел. Сначала Кауфман заявил, что не видел такого, ну я ему и прокрутил что положено. Уже доказано, говорю, что он находился здесь, скажите, в какое время он отсюда ушел. Тут мой красавец достал очки и раскололся.
– До конца?
– Думаю, да. Завтра сам сможешь поглядеть на него, он будет выступать на дознании.
– Кстати, – сказал мне дядя, – на дознании мы с тобой незнакомы. Я сяду сзади и притворюсь посторонним – сообщить мне нечего.
Глаза Бассета на мгновение оживились, и он спросил:
– Сам хочешь попробовать?
– Возможно, – ответил дядя.
Я ничего не понял, как и с Мордатым, у которого прикрыли шарманку. Ну, это, положим, карнавальный жаргон, а тут слова знакомые, а все равно непонятно.
– Одну версию можно исключить сразу, – продолжил Бассет. – Страховки у него нет.
– Мама ни при чем, – запротестовал я. Бассет мне уже меньше нравился.
– Парень прав, – заметил дядя. – Мадж, она… не стала бы убивать Уолли.
– Кто их разберет, этих женщин. У меня были случаи…
– Говорю тебе, это не Мадж. Пырнуть дома кухонным ножом – одно дело, но бить по башке в переулке… Чем его, кстати, дубинкой?
– Чем-то потяжелее.
– То есть?
– Любым предметом без острых краев. Обрезком трубы, пустой бутылкой, да мало ли.
В газетах написали бы «тупой тяжелый предмет».
По полу короткими перебежками двигался черный таракан. Пробежит десять дюймов, остановится и бежит дальше. Один из посетителей у стойки вознамерился прикончить его. На первый раз таракану повезло смыться, а потом послышался смачный хруст.
– Пойду-ка я домой, – произнес Бассет. – Звонил жене, она приболела. Ничего серьезного, но нужно лекарство купить. Увидимся на дознании.
– Ладно. Там поговорить не удастся, может, снова здесь встретимся?
– Договорились. Ну, пока.
Сто баксов – большие деньги, подумал я. Хорошо, что у меня не такая работа, чтобы взятки брать за нее. Бассет, правда, ничего плохого не делает, просто делится с нами своей информацией. Но брать за это деньги… Допустим, жена у него болеет, но дядя ведь не знал об этом, когда предлагал ему сотню. Догадывался только, что Бассет возьмет.
– Хорошее вложение, – произнес дядя.
– Да, но откуда ты знаешь, что он будет честно играть? Возьмет твою сотню, а взамен шиш. Деньги-то немалые.
– Когда и никель деньги, когда и сто баксов мелочь. Надеюсь, мы потратили их с пользой. А не пройтись ли нам по тем заведениям, где был Уолли? Хочу кое-что прояснить. Ты как?
– Конечно. Спать я все равно не смогу, да и рано еще, одиннадцать часов.
Дядя смерил меня внимательным взглядом:
– На двадцать один год ты вроде бы тянешь. Если кто спросит, скажешь – я твой отец. Удостоверения у нас на одну фамилию, но показывать их не хотелось бы.
– Не желаешь, чтобы там знали, кто мы такие?
– Вот именно. Заказывать будем пиво. Я пью быстро, ты понемногу, потом меняемся стаканами, понял?
– Пиво я могу пить. Мне уже восемнадцать лет, черт побери.
– Вот и пей понемногу, а затем меняйся со мной стаканами.
Я не стал спорить, тем более что дядя был прав.
Мы перешли с Гранд-авеню на Кларк-стрит.
– Отец как бы здесь начинал, – сказал я. – С Уэллс на Онтарио, а после на север.
Мне казалось, будто я вижу, как он идет. Глупость полная, я ведь знал, что отец лежит на столе у Хейдена. Из него выцедили всю кровь и накачали бальзамирующим раствором – в такую жару иначе нельзя.
Это уже не папа. При жизни он не переносил холода, а против жары не возражал.
– «Пивная бочка» и «Холодок» – так, кажется? – спросил дядя.
– Не помню.
– Как же ты так?
– Засмотрелся на таракана.
Мы шли, читая вывески. На Северной Кларк-стрит от Луп[3] до Дурдом-сквер приходится по три-четыре кабака на квартал – Бродвей для бедных.
«Холодок» располагался сразу за Гурон-стрит. Грек за стойкой едва взглянул на меня. Посетителей было мало, женщин ни одной, за столиком спал пьяный. Мы взяли по пиву, и дядя, как договорились, допил мое.
В «Пивной бочке» повторилось то же самое. Там было просторнее, побольше клиентов, два бармена, трое спящих.
Мы стояли у бара далеко от всех остальных и могли говорить свободно.
– Ты ни о чем не хочешь поспрашивать? – не выдержал я.
Дядя покачал головой.
– Что ж мы тогда здесь делаем?
– Пытаемся выяснить, что делал Уолли.
Я не понимал, как это можно выяснить, не задавая вопросов.
– Сейчас покажу, – сказал дядя, когда мы вышли. Мы вернулись немного назад и заглянули в третий бар.
– Ясно, – сразу же сказал я.
В баре играла музыка, если можно ее так назвать, и женщин было полно. В основном пьяные, средних лет, но и молодые встречались. Проститутки, наверное, среди них тоже были, но не так много. Обыкновенные женщины. Мы снова взяли два пива. Я был рад, что папа не заходил в такие места. Его только выпивка интересовала.
Вскоре мы двинулись по западной стороне улицы и на Чикаго-авеню повернули за угол. Миновали полицейский участок, пересекли Ла-Саль и Уэллс. Папа, проходя здесь примерно в половине первого, мог бы свернуть на юг.
Он находился тут прошлой ночью. Примерно в это же время, возможно, по той же стороне, что и мы.
Мы прошли под эстакадой надземки на Франклин-стрит. Над головой прогрохотал поезд – ночью они почему-то сильнее шумят. В нашей квартире на Уэллс, в квартале отсюда, их очень хорошо слышно по ночам или рано утром, если не спишь.
На углу Орлеан-стрит мы увидели рекламу пива «Топаз». Это, видимо, и было заведение Кауфмана, других баров поблизости не имелось.
Последняя папина остановка.
– Мы разве туда не пойдем? – спросил я.
Дядя покачал головой. Я не стал выяснять, почему, и мы молча постояли там минут пять.
– Ну что, парень? – произнес он.
– Ничего.
И мы двинулись на юг, к тому самому переулку.
Глава 4
Переулок как переулок. Без тротуаров, красным кирпичом вымощен. На одной стороне парковка, на противоположной – кондитерская фабрика с большой грузовой платформой. Около нас горит мелкого калибра фонарь, под эстакадой у Франклин-стрит такой же. Не сказать чтобы очень темно, с Орлеан-стрит все просматривается насквозь. Будь там кто-нибудь, мы бы его разглядели.
Дальше, на середине переулка, жилые дома, выходящие фасадами на Гурон-стрит или Эри-стрит. У тех, что на Эри, к задним дверям квартир примыкают деревянные веранды и лестницы, у гуронских стены ровные.
– За ним определенно шли следом, – сказал дядя Эмброуз. – Он бы заметил, если бы кто-нибудь подкарауливал его в переулке.
– А если они сидели там, наверху? – Я показал на веранды. – Видят, что человек выпил, шатается, пропускают его вперед, спускаются, догоняют и…
– Вряд ли. Если на веранде сидели, значит, живут здесь. Кто же станет творить такое у собственной задней двери? Да и сомнительно, чтобы Уолли шатался. Бармен говорит, он не настолько хорош был – хотя бармены и приврать могут, неприятности им ни к чему.
– Но так все-таки могло быть? – настаивал я.
– Мы проверим. Пообщаемся со всеми, кто тут живет. Ничего не упустим, если хоть малая вероятность есть.
Мы прошли по переулку к кирпичным трехэтажкам, выходящим на Франклин-стрит: на первых этажах магазины, выше – квартиры.
– Стекло от пивных бутылок, – наклонившись, сказал дядя. – Вот где это случилось.
Мне чуть дурно не стало. Вот где это случилось… Прямо там, где я сейчас стою. Не желая об этом думать, я тоже стал смотреть, что́ валяется на земле. Точно, стекло. Янтарного цвета. От двух-трех бутылок, не менее. Раньше осколки, конечно, лежали кучно, но ведь тут люди ходили, грузовики ездили.
– Сохранился кусочек этикетки, – произнес дядя. – Надо посмотреть, продают ли эту марку в баре «У Кауфмана».
Я взял осколок и шагнул к фонарю.
– «Топаз». Папа такое постоянно домой таскал. Кауфман тоже его рекламирует, но у нас здесь это самый расхожий сорт.
Мы постояли, глядя в оба конца Франклин-стрит. Прямо над нами прокатился состав. Длинный, на Норт-Шор скорее всего. Грохот, как при обвале – за ним даже револьверных выстрелов не услышишь, что уж говорить о разбитом стекле. Вот почему это, наверное, произошло здесь, а не в середине переулка, где гораздо темнее. Когда убийца подкрался к папе, наверху прошел поезд. Зови не зови на помощь, никто не услышит.
В одном из магазинов продавали сантехнику, второй, похоже, давно пустовал: окна заросли грязью.
– Ну вот, Эд… – промолвил дядя.
– Понятно. Это все, что мы пока можем сделать.
Мы прошли по Франклин-стрит до Эри-стрит и наискосок на Уэллс.
