А чтоб не мерещился.
Но порка кота не могла населить город заново. Железяка брел дальше, тщетно высматривая в окнах следы жизни. И снова его заставила дернуться и подскочить шальная неожиданность. Только теперь это был не кот. Голос. Звучный бабий голос, весело-возмущенный, над самым ухом у Железяки:
– Майка! Где тебя носит? Куды простынь свою подевала? А ну иди вешай обратно щас же, дурында такая!
Железяка дико вытаращился на пустоту, из которой шел голос. Но пять секунд спустя ему стало не до потусторонних жизнерадостных голосов. Из ничего возникли люди, из небытия прорвался шумовой уличный фон, дорогу сплошным полотном накрыла автомобильная пробка. Удар по нервам был жестоким и немилосердным. Железяка прислонился к фонарному столбу, сжал кулаки, скрипнул зубами.
Что это были за люди! Что это были за машины! Все они, казалось, прошли через руки дровосека-маньяка. Безрукие венеры милосские с сумочками на плечах, безногие инвалиды, плывущие в воздухе в метре от земли, безголовые живые трупы, потом мимо Железяки бодро прошагало полчеловека – левая сторона туловища, нога и рука. Попадались и страшно перекошенные экземпляры – правая нога, левая рука, посередине половинка женского бюста. Драндулеты, застрявшие в пробке, являли собой то же грандиозно печальное зрелище – отдельные куски железа на колесах и без колес. Особенно неприятно выглядел самосвал, прижатый пробкой к тротуару, – за рулем его висела курящая голова, под которой совсем ничего не было.
Железяка понял, что еще немного, и его вырвет. К счастью – на этот раз действительно к счастью – над ухом снова пронесся бабий истошный окрик:
– Майка! Совсем сдурела, драные простыни вешаешь!
И все стало прежним. Милым, родным, любимым. В глазах у Железяки защипало от простого человеческого счастья – счастья встречи после горькой разлуки. Он украдкой смахнул слезу, оторвался от фонаря и влился в поток прохожих, не ведающих о том, какому испытанию подвергается их хрупкий мир и сами они.
Ошалевший от приключения, Железяка улыбался встречным людям во весь рот и с несознаваемой тревогой вглядывался в лица. Внутри вибрировало странное, незнакомое, очень яркое ощущение. Настолько яркое, что даже формулируемое. Ощущение, что все, кто мозолит нам глаза на протяжении жизни или просто попадается навстречу – это якорные крючья, которыми мы цепляемся за скалу собственной отваги, чтобы нас не унесли и не поглотили волны крысиного страха. А то, от чего целиком зависит твоя уверенность в собственной безопасности, нужно холить и лелеять. Иными словами, любить.
Железяка немедленно преисполнился отваги, достаточной для того, чтоб как минимум начать испытывать симпатию к прохожим и не обходить их больше стороной. И забыть о страшных простынях. Оттого и смотрели на него как на психа. И теперь уже не он, а от него уходили в сторонку.
Показалась вывеска трактира, и Железяка почувствовал грызущий голод. Зашел, широко улыбнулся официанту, сделал заказ. Еда оказалась совсем невкусной, кофе отдавал вековой пылью. Не глядя в счет, Железяка раскрыл бумажник. Улыбка сползла с лица. Он держал в руках с десяток конфетных фантиков, притворяющихся деньгами, и пытался что-то сказать. Но получалось лишь невыразительное мычание. Официант, молодой парень в красном жилете, с нездоровым лицом, похожим на картофельное пюре, ждал, бесстрастно глядя на веер разноцветных бумажек. Наконец Железяка выдохнул виновато:
– Вот… – и протянул руку с выражением нищего, просящего копеечку.
Официант быстрым натренированным движением выхватил три обертки.
– Этого достаточно, – сказал он добрым голосом. – Заходите к нам еще. – Железяка, ничего не поняв, уразумел только одно: парень содрал с него очень хорошие чаевые.
На улице он еще раз заглянул в бумажник. Там ничего не изменилось. Он вытащил один цветной лоскуток и сунул его в окошко ларька, спросив бутылку минеральной воды. При этом ощущал себя фальшивомонетчиком и жалобно улыбался. Вместе с бутылкой ему вручили на сдачу мятую горстку таких же конфетных денег, поменьше размером.
В голове обосновалась четкая, очень реалистическая мысль: «Это заговор». Железяка весьма удивился тому, с какой поспешностью и облегчением он ухватился за нее теперь, всего три дня спустя после того как собственноручно убил ту же самую мысль, показавшуюся тогда фискальной и невежественной. Подрывающей основы цивилизованного миропорядка. Теперь же следовало признать, что от миропорядка не убудет больше, чем уже убыло. Как-то сам собой, очень естественно заговор определился как мировой жидомасонский. Ну а какой еще-то? И это было страшно. Железяка никогда не верил в жидомасонские заговоры, но не доверять также глазам своим, свидетельствующим очевидное, он пока еще не решался. А когда тебя с детства приучают положительно не верить во что-то, и вот оно встает у тебя перед носом – тут невольно проникнешься подозрением к великим учителям человечества, веками скрывавшим свое истинное лицо и правду о мире. Это, знаете ли, удар ниже пояса.
Железяка решил, что пора сказать свое слово и если не поставить точку во всем этом сомнительном деле, то хотя бы публично заявить собственную позицию и протест.
Скоро он был дома. Перевернул вверх дном квартиру на глазах у изумленно жмурящегося со сна кота. Наконец нашел – в банке из-под сметаны на верхней полке в туалете. Муляж ручной гранаты РГД-5, приобретенный в магазине сувениров под влиянием потребительского аффекта для неизвестных целей. В сметанной банке был замаскирован от «бандитов».
Железяка освободил гранату от упаковки и нежно, с любовью погладил ее поверхность пальцами. Как настоящая. Потом взял большую сумку, положил гранату в боковой кармашек и с чувством презрения к самому себе украл нераспечатанные колготки Инги. Кот следил за ним со все возрастающим недоумением в круглых блюдечках глаз. Потом подал возмущенный голос. Железяка вздрогнул, услышав надсадный вопль, который в другое время мог сойти за трепетную серенаду, исполняемую под луной:
– Меняааооооуууууу!..
Он очумело посмотрел на кота, но тот робко потупился, словно сам от себя не ожидал таких вокалов, и уже тише неуверенно добавил:
– Мм?
Переступил с лапы на лапу и хлопнул глазами.
В другое время Железяка поддался бы на уговоры и внял воплю котовьей души. Но сейчас он был слишком напуган, чтобы выслушивать какие бы то ни было доводы.
Он подхватил сумку с гранатой и колготками и отправился на дело.
Железяка помнил, как в школе на уроках литературы в него вдалбливали одну простую истину: «Если что-то в мире сильно не так, то все позволено». Примерно так – сама истина Железяке запомнилась очень приблизительно, наверное, она, не ходила торными путями вдалбливания, предпочитала другие. Впрочем, Железяку такие тонкости сейчас совсем не трогали. С миром что-то сильно не так, и надо было действовать. Любыми способами.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
