Их окружал сладковатый запах клевера, который смешит вался со слабым запахом рома, накрахмаленного белья и ароматом лаванды, который перекладывали одежду в шкафах и сундуках. Этот аромат усилился, когда Роберт, прижав Амалию к себе, гладил ее плечи, спину, плавную линию бедер. Чем сильнее он прижимал ее к себе, тем сильнее она ощущала символ его распаленного желания. Одежда внезапно стала тяжелой и слишком тесной, хотелось ощущать солнце и теплый влажный воздух обнаженной кожей, каждой ее порой.
Губы Роберта вдруг отстранились, а потом Амалия вновь почувствовала влажную гладкость его языка, настойчиво раздвигавшего ее губы. Через какое-то время они вновь начали путешествие от подбородка вверх по щеке. Амалия невольно вскрикнула, почувствовав, как нежную раковину уха опалило жаром его дыхания. Роберт глубоко вздохнул, наполняя легкие тонким ароматом ее тела. Его рука, ласкавшая ее шею, затылок, задержалась на плотном узле волос. Шпильки, позвякивая, падали в клевер одна за другой. Атласные пряди ослабли, соскальзывая и струясь по спине. Роберт погрузил пальцы в их мягкое тепло, прижимаясь к трепетной дуге ее шеи. Его губы готовы были двинуться к маленькой пульсирующей ямке у основания шеи, но она находилась под надежной защитой кружев и небольшой аметистовой броши, скреплявшей ворот блузки.
— О, Амалия! — шепнул он страстно.
Она желала его. Всю жизнь Амалию учили, что желание совершить поступок есть сам поступок, поэтому ей не было оправдания. Кроме того, ее слабость нельзя считать невольным грехом, ибо он повторялся с завидной регулярностью, независимо от того, знала она об этом или нет. Но почему это сладкое томление надо считать греховным? Разве оно связано с распутством? Скорее наоборот, оно освящено правом естества. Амалия была женой Жюльена, но именно Роберт посвятил ее в таинство брака. Странным образом она чувствовала себя замужем как бы за обоими мужчинами: одному она отдала душу, другому — тело. Пугало другое: Амалия поняла, что если Жюльен на правах мужа потребует физической близости, то для нее это и будет истинным прелюбодеянием.
Она слегка освободилась в объятиях Роберта, сняла перчатки и попыталась расстегнуть брошь, но пальцы не слушались ее. Наконец аметист заискрился голубовато-синим светом, лежа у нее на ладони.
Роберт пристально посмотрел на Амалию, словно ждал чего-то, затем с величайшей осторожностью взял у нее перчатки и маленькое украшение и опустил себе в карман. Его пальцы коснулись перламутровых пуговок на блузке и медленно одну за другой освободили их от петель. Еще несколько умелых движений — и стальные крючки отпустили полу жакета. Рука Роберта смело раздвинула податливую ткань, обнажая нежную белизну ее груди, наполовину скрытой батистом сорочки. Под ней в ожидании ласки темными точками притаились соски.
— Я знал, что ты прекрасна при дневном свете, — прошептал он сдавленным от волнения голосом, — но не думал, что до такой степени.
Его теплые сильные руки ласкали ее и одновременно раздевали. Потребовалось огромное усилие воли, прежде чем она смогла остановить его.
— Кто-нибудь увидит нас здесь… — Голос Амалии прерывался. — Не могли бы мы… то есть, наверно, нам лучше вернуться в «Ивы»?
— Там свои внимательные глаза, — вздохнул он, улыбаясь. — Здесь так же безопасно, как и в любом другом укромном месте.
Его рука вновь ожила, и указательный палец начал медленно поглаживать соски, которые набухали подобно весенним почкам.
Роберт был прав. Окруженные со всех сторон домашними слугами, работниками, они не могли нигде уединиться так, чтобы быть абсолютно уверенными, что их никто не обнаружит.
— На этом надо остановиться, — сказала Амалия хрипло.
Роберт ничего не ответил. Амалия почувствовала, как он берет в ладонь ее грудь, лаская ее податливую плоть с. дрожью неутоленного желания.
— Вы все понимаете, не правда ли? — продолжала она. — Я… мне, конечно, лестно, что вы готовы отказаться от всего, что у вас есть, чтобы забрать меня, но это не получится. Спустя какое-то время вам наскучит…
— Никогда! — воскликнул он страстно.
— Да-да, — продолжала настаивать Амалия. — И я сама буду виновата в этом. Мы возненавидим друг друга.
— А если бы я сказал, что люблю вас…
— Не-ет! Нет нужды… не теперь! Кроме того, это ничего не изменит. Разве вы не понимаете? — Она проглотила подкативший к горлу комок. — О, Роберт, поцелуйте меня, пожалуйста, и пусть это будет в последний раз.
Он закрыл ее рот жадным, яростным поцелуем, словно ждал сопротивления, но его не было, и излишняя энергия током высокого напряжения пробежала по ее телу, заражая его желанием такой силы, что, казалось, каждый нерв напряжен до предела. Амалия обвила его шею руками и прижалась к Роберту обнаженной грудью. Руки Роберта скользнули к не защищенной корсетом талии и сжали ее, словно хотели переломить. Амалия тяжело вздохнула. Тотчас его объятия ослабли, и она почувствовала влажную гладкость языка, настойчиво раздвигающего ее губы в безмолвном извинении за причиненную боль. Соединенные поцелуем, они жаждали близости, и руки обоих, желая угодить своим хозяевам, торопливо освобождали их от одежды: баскского жилета, блузки, сюртука, галстука… Амалия провела губами по его губам, ощутив в самом уголке его рта щетину, оставшуюся после тщательного бритья, и легкий аромат рома на подбородке, к которому она прижалась лбом.
С галстуком пришлось повозиться: она освободила его концы и теперь извлекала золотую запонку из ворота рубашки. Амалия расстегнула его жилет и сунула руку под планку рубашки, чтобы погладить волосы на его груди. Раздался стон, и Роберт, не выдержав пытки страстью, сбросил на землю сюртук и увлек Амалию за собой.
Они быстро закончили раздевать друг друга, и теперь солнце упоенно ласкало их обнаженные тела цвета абрикоса и персика, бронзы и меди, мерцающими бликами отсвечивало в их спутавшихся волосах. Оно обволакивало их своим теплом, слепило ярким светом — языческое солнце добра и всепрощения. Наконец Роберт оторвался от нее и, опустившись на спину, потянул ее на себя. Теперь ласковому солнечному взору открылся перламутровый блеск ее спины.
Амалия приподнялась на руках и нависла над Робертом, лаская затвердевшими сосками его грудь. Разметавшиеся волосы прикрывали их атласным покрывалом. Его лицо было наполовину в тени, и все его желание сосредоточилось в темно-синих глазах, пожиравших ее. Роберт поймал ее губы и прильнул к ним. Дыхание Амалии участилось, когда она ощутила между бедер его восставшую плоть, которая, нежно прикасаясь, искала желанный вход под арку райского наслаждения. Она почувствовала внутреннее напряжение ожидания желанного гостя, а может, и властного хозяина, которому нужны будут и пространство, и влага. Она сдвинулась чуть-чуть назад, не сводя с Роберта затуманенных глаз, а потом медленными полукружьями помогла гостю войти в нее и заполнить собой пустоту сладостного ожидания.
