Старший инспектор связался с Черкасовым и дал задание подъехать с бригадой на Народную улицу и покараулить там Лаевского. В случае его появления задержать, чемодан и прочие вещи оставить у него в руках и сразу же доставить в прокуратуру к Нарышкину, который будет предупрежден.
— А если Лаевский будет не один? — спросил Черкасов.
— Зафиксируйте с кем. На машину и за ним, с маршрута докладывайте, по ходу будем решать. Я на месте.
Опыт и интуиция подсказывали Морозову, что операция вступила в завершающую фазу. В десятом часу позвонил Черкасов:
— Борис Петрович, я из автомата на Народной. Подошло такси, из второго подъезда вышел толстый бородач. По походке похож на Лаевского, но одет иначе и чемодан другой. Морозов быстро прикинул возможные варианты:
— Поступим так: двоих с машиной оставьте на Народной, такси догоните и не спускайте с бородача глаз.
Вскоре Черкасов сообщил дежурному по рации, что следует за такси в направлении Шереметьевского аэропорта. Бородач в машине. Морозов взял у дежурного оперативную машину и тоже помчался в Шереметьево, попросил передать Черкасову, чтобы тот ни в коем случае не обнаруживал себя раньше времени.
В Шереметьеве пассажир вышел из такси, взял чемодан и неспеша направился в здание аэровокзала. Черкасов с одним из своих подчиненных вошел следом и занял место, удобное для наблюдения. Ничего общего с Лаевским, если не считать походки, у бородача не было. Шло время, к нему никто не подходил. До посадки на венский рейс оставалось полтора часа, и вылетающих пригласили пройти в зал таможенного досмотра. В это время подъехал Морозов и незаметно отозвал Черкасова в укромный уголок возле киоска «Союзпечати». Тот коротко поделился своими сомнениями. Да, положение складывалось щекотливое: а вдруг бородач действительно иностранец и его задержание может вызвать нежелательные последствия?
Между тем их подопечный взял чемодан и подошел к барьеру для таможенного досмотра. Морозов обратил внимание на его ботинки, носы у которых слегка загибались вверх. «Как у Лаевского, — подумал Борис, — видимо, широкая ступня, берет обувь на два размера больше». Вдруг бородач повернулся в их сторону, встретился глазами. В какой-то миг Морозов прочел в них удивление, страх, растерянность. Но они промелькнули и исчезли. Толстяк отвернулся и не торопясь направился к досмотровым столам.
«Лаевский! Сейчас уйдет в самолет!» — Морозов весь напрягся. А вдруг все-таки ошибка? Недоразумение, жалобы, нота протеста… А если он загримированный? Тогда уйдет навсегда… Ах, семь бед — один ответ!
— Владислав Борисович! — громко позвал Морозов, подойдя к бородачу сзади.
У того, как от удара, дернулась голова, но он, не оборачиваясь, продолжал открывать замки чемодана, хотя многие из пассажиров повернулись в их сторону. Морозов обратился вторично и дотронулся рукой до плеча «иностранца». Только после этого тот слегка повернул голову и спокойно спросил:
— Вас ист лос?
У Морозова отлегло от сердца: на него смотрели редкие по цвету, рыже-зеленые глаза Лаевского. Да, это был он, хотя и с усами, шкиперской бородкой. Роговые очки дополняли маскарад, делая его почти неузнаваемым.
— Ничего не случилось, Владислав Борисович, прошу взять свои вещи и пройти в комнату милиции. Помогите ему, — обратился он к сотрудникам.
Черкасов и один из сотрудников подошли к задержанному и встали с двух сторон.
— Чемодан возьмите сами, Владислав Борисович, и хватит притворяться. Теперь это уже глупо, — спокойно сказал Морозов.
Лаевский в глубоком раздумье проследовал в комнату милиции. Там он нетерпеливо мотнул головой и каким-то надтреснутым, не своим голосом обратился к старшему инспектору МУРа:
— Я бы хотел, уважаемый, высказать определенное неудовольствие в ваш адрес и смею заверить, что, если у вас есть совесть и самолюбие, вы предпочтете разговор тет-а-тет.
Дежурный предложил пройти в соседнюю свободную комнату.
— Радуетесь, Борис Петрович? Торжествуете? — с мукой в голосе спросил Лаевский, когда они остались одни. — А ведь в происшедшем виноваты вы. Да, да! Все остальное — следствие вашего давнего бесцеремонного вмешательства в мою жизнь. Вы скомпрометировали меня в глазах любимой женщины. Ирина ушла… начала, так сказать, честную жизнь… — Он закашлялся, долго не мог остановиться, словно последняя фраза застряла у него в горле, как кость. — А я? В моем возрасте искать утешения с другой? Может быть, вам трудно понять, что это невозможно… Я знал Ирину еще ребенком, столько в нее вложил… каждая вещь о ней напоминает. Что мне было делать? Пить? Стреляться с вами?
Морозов невольно улыбнулся: Лаевский и в трудную, критическую минуту не терял способности выражаться с пафосом.
— Вы еще молоды, вам не понять, как может одиночество взять старика за глотку, если вдруг на него свалилось такое горе. Вы скажете: ученики, друзья? Во-первых, я слишком хорошо знаю им цену, во-вторых, оставшись здесь, я бы все время чувствовал себя брошенным. Вот так я и вышел на одного покладистого туриста, который за перстень с крупным бриллиантом отдал мне свой иностранный паспорт. После моего отъезда он должен заявить, что потерял его. В свою страну он в любом случае попадет. Впрочем, не о нем речь… — Лаевский помолчал, как бы давая Морозову время осознать услышанное.
— У меня, Борис Петрович, есть все основания вас ненавидеть. Но наши эмоции подчиняются обстоятельствам. Вы оказались сильнее, а я… весь нашпигован драгоценностями, миллионов на пять. Вы представляете, что значит все это потерять?
Сейчас перед Морозовым была карикатура на знакомый образ Лаевского — трясущиеся руки, прилипшие к вспотевшему лбу волосы, блуждающий взгляд.
— Я, конечно, понимаю, что сейчас вы не сможете взять да отпустить меня. Так вот… оставьте мне только фамильные драгоценности на пятьсот тысяч. Везите на Петровку, обыскивайте, составляйте опись. Экспертам не составит труда установить, что эти драгоценности изготовлены задолго до революции. А остальное — вы понимаете? — остается у вас. Когда все утрясется, вы мне вернете половину, вы же человек честный… Государству я отдам всю коллекцию…
— Интересное у вас представление о честности. — Морозов встал и сделал шаг к двери. Лаевский с поразительной быстротой опередил его, вцепился в рукав:
— Что вы делаете, безумец? Мне же будет конец… Неужели думаете, что я смогу вас выдать? Или шантажировать? Да можете мне вообще ничего не отдавать! Это и то лучше, чем все разом никому никуда… — Он заскрипел зубами, комкая в пальцах рукав Бориса. — Что вы теряете? Надо проработать всю жизнь, и то это будет мизер по сравнению с тем, что вы сейчас получите… — Морозов сдавил ему руку в запястье, и пальцы разжались.
