Угнездившееся в разуме Конвея сознание Коун резко отличалось от мнемограмм. Оно было как бы более выразительным, ярким – таким, словно гоглесканка действительно жила в разуме землянина, делила его с ним, пусть и не слишком охотно. Конвей, ощущая степень взаимопонимания, гадал, каково ему будет вновь встретиться и поговорить с Коун.
Он не сомневался, что их встреча вряд ли произойдет в стенах госпиталя – Коун тут и минуты не выдержит, с ума сойдет, да и О'Мара не позволит. Одно из непререкаемых правил Главного психолога гласило: доноры и реципиенты их мнемограмм ни при каких обстоятельствах не должны встречаться. Попытка общения особей, относящихся к разным видам, но при этом являвшихся идентичными личностями, могла вызвать у обоих сильнейший психологический стресс.
Правда, в свете того, что произошло с Конвеем на Гоглеске, О'Мара мог бы слегка переработать это правило.
Теперь все обитатели сознания Конвея требовали его внимания. Он решил занять позицию, откуда мог бы наблюдать за ходом всех трех операций сразу, но так, чтобы коллеги не видели его замешательства. От инопланетянской болтовни у Конвея голова шла кругом, он губами еле мог пошевелить, чтобы высказаться по тому или иному аспекту работы хирургов или кого-то из них похвалить. Ему жутко захотелось уйти, удрать от тех, кто раздирал его разум на части.
Колоссальным усилием воли он нажал плохо слушавшимися пальцами кнопку на коммуникаторе и, старательно выговаривая каждое слово, сказал:
– Вы прекрасно справляетесь. Мне тут больше делать нечего. Если возникнут сложности, вызывайте меня красным сигналом на третьей частоте. А мне нужно срочно отправиться на метановый уровень.
Хоссантир изогнул стебелек одного из глаз в сторону Конвея и пожелал ему на прощание:
– Прохлаждайтесь там на всю катушку, Конвей.
Глава 16
В палате было холодно и темно. Толстенная изоляция защищала её от излучений и тепла, создаваемых кораблями, сновавшими рядом с госпиталем. Окон в палате не было, так как сюда не должен был проникать даже свет далеких звезд. Конвей прибыл на метановый уровень на небольшой машине с герметизированной кабиной. Экран на пульте управления показывал ему совершенно фантастические картины, преобразованные из невидимого глазу спектра. Чешуйки, покрывавшие восьмиконечное, похожее на морскую звезду тело диагноста Семлика, холодно поблескивали в метановой дымке и были подобны разноцветным драгоценным камням. Из-за этого сам Семлик напоминал чудесного геральдического зверя.
Конвей часто рассматривал изображения СНЛУ, изучал результаты сканирования этих существ, но сейчас впервые видел Семлика вне машины-рефрижератора. Герметичность транспортного средства Конвея была редкостно надежной, и все же диагност близко к нему подходить не решался.
– Я решил принять ваше приглашение, – растерянно проговорил Конвей, – и хоть на время сбежать из этого сумасшедшего дома. Осматривать ваших пациентов я вовсе не собираюсь.
– О, Конвей, так это вы внутри этой штуковины! – обрадовался Семлик и подошел чуть-чуть поближе. – Мои пациенты будут только рады отсутствию внимания с вашей стороны. Вы в таком пекле сидите, что они могут сильно разнервничаться. Но если вы припаркуетесь справа от галереи для наблюдателей, то сможете увидеть и услышать всё, что тут у нас происходит. Вы здесь раньше бывали?
– Дважды, – ответил Конвей. – Оба раза из чистого любопытства и ради того, чтобы насладиться тишиной и покоем.
Семлик, издав непереводимый звук, сказал:
– Тишина и покой весьма относительны, Конвей. Вам приходится включать внешний микрофон на полную мощность, чтобы мою речь улавливал ваш транслятор, а я для СНЛУ разговариваю громко. Для такого почти глухого существа, как вы, здесь тихо. И я надеюсь, что, хотя мне кажется, что тут у нас невыносимо шумно, вы таки обретете мир и спокойствие, столь необходимые сейчас вашему разуму.
Только не забудьте, – добавил Семлик, удаляясь, – вывести звук на полную громкость и отключить транслятор.
– Спасибо, – поблагодарил его Конвей. На миг фигурка диагноста, похожая на морскую звезду из драгоценных камней, вызвала у него почти детское ощущение чуда. От прилива чувств на глаза Конвея нахлынули слезы, затуманили и без того затуманенное поле зрения. – Вы очень добры, вы все понимаете, у вас тёплое сердце.
Семлик издал ещё один непереводимый звук.
– Последний комплимент прозвучал как оскорбление, – хмыкнул он и исчез.
Конвей долго наблюдал за тем, как кипит работа в палате, и заметил, что некоторые из медсестер, ухаживавших за холодолюбивыми пациентами, облачены в легкие защитные костюмы. Следовательно, их требования к окружающей среде все же несколько отличались от параметров, установленных в палате. Сестры выполняли какие-то процедуры, на вид казавшиеся совершенно бессмысленными: их назначение стало бы понятным Конвею только в том случае, если бы он получил мнемограмму СНЛУ. Стояла почти полная тишина, столь необходимая существам с гиперчувствительностью к звуковым вибрациям. Поначалу Конвей вообще ничего не слышал. Но мало-помалу сосредоточившись, он начал улавливать некоторые звуки – нечто подобное чужой, странной музыке, холодной и чистой. Ничего похожего Конвею прежде слышать не доводилось. Затем он начал различать голоса, звучавшие так, словно нежно, прохладно, бесстрастно и бережно, еле слышно звенели, задевая друг о друга, падающие снежинки. Постепенно покой, красота и полная чужеродность этого странного мира овладели и самим Конвеем, и всеми остальными обитателями его разума. Овладели и незаметно растворили напряжение, усталость, треволнения.
Даже Коун, у которой ксенофобия являлась эволюционным императивом, не находила в этом мире ничего пугающего, и ей тоже пришлись по душе спокойствие и тишина, помогающие либо отвлечься от всех мыслей, либо думать ясно, холодно, без тревог.
Правда, Конвею всё же было как бы немного совестно из-за того, что он тут так долго прохлаждается в то время, как его ожидает срочная работа. Кроме того, поел он в последний раз десять часов назад.
Пребывание на холодном уровне сделало своё дело – Конвей охладился во всех смыслах. Он поискал взглядом Семлика, но тот юркнул в смежную палату.
Конвей включил было транслятор, намереваясь попросить ближайших к нему пациентов поблагодарить диагноста от его имени, но тут же передумал.
Нежные звоны и переливы речи двух пациентов-СНЛУ транслятор перевел следующим образом:
–..всего-навсего хнычущая развалина, ипохондричка несчастная! Не будь он так добр, он бы тебе так и сказал, да небось ещё бы и вышвырнул тебя из госпиталя! А ты ещё и пытаешься у него сострадание вызвать, да как пытаешься – чуть ли не совращаешь его!
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
