Они наводняли сознание Конвея образами поведения худлариан, тралтанов, кельгиан, мельфиан, илленсиан и гоглесканцев в подобной ситуации и все до одного нарочито внушали Конвею, что всё идет не так, как надо. Они пытались убедить его в том, что он в корне не прав, что рядом с ним должна бы возлежать женская особь, принадлежащая совершенно к иной физиологической классификации, а к какой именно – тут уж все зависело от того, кто из гостей разума Конвея ухитрялся привести больше аргументов в свою пользу.
Даже гоглесканка не одобряла происходящего, но от комментариев воздерживалась. Коун была законченной индивидуалисткой, совершенным примером изгоя среди своих сородичей, которых эволюция заставила стремиться к одиночеству как к единственно возможной форме выживания. Неожиданно Конвей осознал, что пользуется присутствием Коун, её чертами характера, как уже несколько раз пользовался для того, чтобы отвлечься от мешавших ему мыслей и чувств. Это помогало ему сконцентрироваться на собственных мыслях в моменты, требовавшие сосредоточения.
Доноры мнемограмм продолжали демонстрацию протеста, но Конвей сумел расставить их по местам и вынудить высказываться по порядку. Он и гоглесканские возражения принял к сведению, но всё-таки проигнорировал. Он применил гоглесканскую тактику борьбы с самим собой и с другими, а уж кому, как не Коун, было знать, как лучше сосредоточиться на чем-то, а обо всём остальном забыть.
– Нам… не стоит… делать этого, – задыхаясь, проговорила Мерчисон.
Конвей сделал вид, что не слышит её. Порой ему жутко мешали инопланетянские реакции. Незваные гости его сознания то твердили, что его партнерша слишком велика для него, то, что, наоборот, слишком хрупка и мала, то принимались критиковать форму её тела, то её позу. Но зрение и осязание Конвея принадлежали только ему, и все стимулы, которые получали его глаза и тело, перекрывали чисто умственные помехи со стороны его многочисленных alter ego. Время от времени злокозненные его доноры мнемограмм начинали лезть с советами по поводу кое-каких действий и движений. Эти советы Конвей пускал побоку и пользовался только теми из них, что были ему во благо. В конце концов он просто забыл о каком-либо чужеродном влиянии. Наверное, сейчас мог бы взорваться главный реактор госпиталя, а Конвей бы этого даже не заметил.
Когда ускорившиеся пульс и частота дыхания у них обоих вернулись к более или менее нормальным показателям, Мерчисон ещё долго крепко обнимала Конвея, не желая выпустить из своих объятий. Неожиданно она громко рассмеялась.
– Мне были даны точные инструкции, – произнесла она тоном, в котором изумление сочеталось с облегчением, – насчёт того, как вести себя с тобой в ближайшие несколько недель и даже месяцев. Главный психолог сказал, что мне следует избегать интимной близости, в разговорах придерживаться профессиональной, врачебной манеры и вообще считать себя вдовой до тех пор, пока ты не договоришься со своими мнемограммами, либо не решишь вернуться к должности Старшего врача. Мне было сказано, что это – дело чрезвычайной важности и что для того, чтобы помочь тебе пережить эти трудные времена, с моей стороны требуется максимум терпения и сострадания. Относиться к тебе, по мнению О'Мары, следует как к человеку, страдающему множественной формой шизофрении, притом, что большинству личностей, оккупировавших твой мозг, до меня нет никакого дела. Более того, я у них скорее вызываю физическое отвращение. Но всё это мне положено игнорировать, ибо в противном случае ситуация чревата для тебя необратимым поражением психики.
Она поцеловала кончик носа Конвея, тихо вздохнула и продолжала:
– А я никакого отвращения не почувствовала, и… и всё же что-то в тебе изменилось. Не могу сказать, что именно, и жаловаться вроде бы не на что, но, похоже, у тебя вообще нет никаких психологических сложностей и… и О'Мара будет доволен!
Конвей усмехнулся.
– Я не О'Мару старался удовлетворить… – возразил он, но тут вдруг раздался сигнал вызова коммуникатора.
Мерчисон установила коммуникатор на запись несрочных сообщений, чтобы Конвею дали отоспаться. Видимо, у кого-то возникло дело чрезвычайной срочности. Конвей, чтобы вырваться из объятий Мерчисон, пощекотал её под мышками, затем отвел объектив коммуникатора в сторону от растрепанной постели и только тогда ответил на вызов. Не исключено, что вызывал его землянин-ДБДГ.
Однако экран заполнился угловатой хитиновой физиономией Эдальнета. Старший врач-мельфианин сказал:
– Надеюсь, что не потревожил вас, Конвей, но худлариане сорок третья и десятый пришли в сознание и не чувствуют боли. Они очень радуются тому, что выжили, и пока ещё не успели задуматься о последствиях операций. Если вы ещё не передумали, сейчас было бы самое время с ними поговорить.
– Поговорю непременно, – ответил Конвей. На самом деле он даже представить себе не мог, чего бы ему сейчас хотелось меньше этого разговора. И Эдальнет, и Мерчисон это понимали. – А как третий? – спросил Конвей.
– Пока без сознания, но состояние стабильное, – отвечал Старший врач. – Я осмотрел его за несколько минут до того, как позвонил вам. Хоссантир и Ярренс ушли несколько часов назад, дабы впасть в состояние физического и умственного коллапса, который вам почему-то необходим через удивительно короткие промежутки времени. Как только третий очнется, я с ним поговорю. У него проблемы адаптации не такие серьезные.
Конвей кивнул:
– Иду.
Перспектива предстоящей беседы с послеоперационными пациентами всколыхнула худларианскую мнемограмму с такой силой, что его прощание с Мерчисон прошло без физического контакта и не содержало даже вербально выраженной теплоты. К счастью, её не обидело такое бестактное поведение Конвея – она была готова терпеть подобные выходки до тех пор, пока он не станет самим собой. А Конвей, развернувшись к двери, уже гадал, что же такого особенного в этом розовом, пухлом, на редкость слабом и некрасивом существе, с которым он провёл большую часть своей зрелой жизни.
Глава 17
– Вам очень повезло, – сказал Конвей. – Очень повезло в том смысле, что ни вы, ни ваш будущий ребенок не получили серьезных травм.
«С медицинской точки зрения это чистая правда», – думал Конвей, однако поселившийся в его сознании худларианин на сей счёт придерживался иного мнения. С ним были солидарны и сотрудники палаты для выздоравливающих хирургических больных, удалившиеся на почтительное расстояние, дабы пациентка и врач могли побеседовать наедине.
– Говоря вам об этом, – продолжал Конвей, – я вынужден высказать вам сочувствие по поводу отдалённых последствий полученных вами повреждений – последствий, которые могут быть для вас огорчительными.
(adsbygoogle = window.adsbygoogle || []).push({});
