В нем женщины, мужчины – все актеры. У них свои есть выходы, уходы, и каждый не одну играет роль…[10]
– Да-да, – согласился Андреич. – Несомненно. Так когда все же?
– Я полагаю, в ночь на послезавтра. Придешь?
Андреич кивнул вновь. Уклонение от вскрытия было серьезным должностным преступлением, за него запросто могли выставить со службы вон. Но совершать должностные преступления Андреичу было не впервой, а просьба друга стоила гораздо больше, чем формальности и официоз.
– Не волнуйся, – похлопал Ильича по плечу Андреич. – От передоза так от передоза. Слушай, а родня-то не нагрянет?
– Не должна. В ментовку я позвонил, там Белкина четвертый, что ли, сынок как раз сидел на дежурстве. Сказал, она откуда-то из-под Черновцов, что ли. Координат родни нет. Запрос в Черновцы юный Белкин сделал, но шансы, что ответят, близки к нулю.
– Ну и слава богу, – бросил Андреич. – Ладно, пойду. Послезавтра увидимся.
Премьера «Гамлета» с новым исполнителем главной роли собрала аншлаг. Леня не знал, виной ли тому афиши с его одиозным именем, сарафанное радио, по которому слухи о талантливом самородке расползлись по городу, или что иное, известное разве что Господу Богу. Как бы то ни было, зал оказался полон. Леня выложился. Последняя находка Щеблыкина – Гамлет в смокинге, при бабочке, с алой гвоздикой в петлице, сорвал овации. Труппу трижды вызывали на бис, а когда, наконец, отпустили со сцены за кулисы, актеров можно было выжимать.
– Боже, как я устала! – Грим Офелии растекся у Машеньки Павловской по смазливому личику. – А еще жутко голодна. Гамлет Ильич, почему бы тебе не пригласить даму поужинать? Тем паче, что она твоя, можно сказать, невеста. Покойная, ко всему.
Возбужденный свалившейся на него славой, Леня неожиданно согласился. Об отсутствии у Машеньки всех и всяческих комплексов он был наслышан. Мало кто из мужской половины труппы не побывал в ее однокомнатной квартирке на Якиманке и не протестировал установленный во всю ширь спальни импортный траходром.
В ипостаси Гамлета Леня изнемогал от любви и страсти к дочери убиенного им Полония. В своей собственной ипостаси он старательно обходил Машеньку стороной – перспектива стать экземпляром ее обширной коллекции ничуть не прельщала. Сидя напротив Машеньки за ресторанным столиком, Леня клял себя за опрометчивость. Он усердно делал вид, что не понимает откровенных намеков, бубнил нечто невразумительное, отвечал невпопад на вопросы и мечтал сбежать.
Сбежать не удалось. Траходром оказался и в самом деле огромным, а разметавшаяся на нем обнаженная Машенька и в самом деле лишенной комплексов.
– Знаешь, ты, кажется, не по этой части, – сказала Машенька, когда Леня отмучился, сполз с нее и отвалился в сторону. – Кто бы мог подумать… Такой красивый мальчик, талантливый, а как любовник полнейший ноль. Послушай, ты, может быть, девственник? В смысле был полчаса назад.
Девственником Леня не был. Его единственный интимный опыт случился с руководительницей драмкружка, которой он в благодарность за рекомендацию принес на дом розы. Руководительница растрогалась, расчувствовалась и, едва пристроив в вазу букет, принялась раздеваться. В отличие от Машеньки, она оказалась донельзя деликатной и Леню хвалила. Правда, от предложения повторить, сделанного по телефону из чувства долга, умело отнекалась.
– Бабы – это не твое, – авторитетно сказал Тошка, когда они втроем с Саней Белкиным сидели в пивной. – Ну, не любишь никого, так полюбишь. Какие твои годы.
Сам Тошка любил всех. Он не пропускал ни одной юбки и то и дело бегал залечивать нежданные последствия любви к знакомому дерматологу.
– Верно, – подтвердил Белкин, обсасывая воблу. – Товарищ, верь, придет она, любовь к конфетам из говна. Ну и к бабам тоже.
– Вы не понимаете. – Леня отхлебнул пиво из кружки. – Мне нравятся женщины. Но… как бы это сказать… Платонически. Как у классиков. Вот, к примеру, в театре…
– Надо будет как-нибудь выбраться в этот ваш театр, – перебил Тошка. – Времени все никак не найду.
– Желания ты не найдешь, – укорил друга Леня.
– Ну и желания тоже. – Театрал из Тошки был аховый. – Не понимаю этого вашего увлечения, уж извините. Бегают по сцене здоровенные лбы, изображают из себя невесть что. Несут всякую ахинею. С чего бы я этим стал интересоваться? Другое дело танцульки или футбол. Но я выберусь, вот увидите, – на вас, бездельников, посмотреть. Время найду и выберусь.
Год шел за годом, но времени у Тошки так и не находилось. «Гамлет» сменился «Кориоланом», затем «Ромео и Джульеттой», «Юлием Цезарем», «Отелло». Леня играл главные роли в каждом из них. Он перевоплощался на сцене, преображался, творил. Он сценой жил, чувствуя себя за ее пределами неуютно и скованно.
Машенька больше к себе не приглашала. Года три Леня встречался с исполнительницей второстепенных ролей, рослой, кровь с молоком брюнеткой Ларой Тарасовой. Та была терпелива и обходительна, мечтала выйти за Леню замуж и год за годом недостаток мужской пылкости ему прощала. И лишь убедившись, наконец, что в плане женитьбы с этим кандидатом каши не сваришь, дала Лене отставку и переключилась на Саню Белкина, который к тому времени как раз оформил пятый по счету развод.
На шестую свадьбу Белкина явился Тошка.
– Это кто? – разглядывая Машеньку Павловскую и причмокивая от восторга, осведомился он.
– Моя партнерша, – Леня укоризненно покрутил головой. – Я же тебе сто раз про нее говорил.
– Потрясная телка.
Леня поморщился – просторечия и вульгарщину он не жаловал.
– Хочешь с ней переспать?
– Само собой разумеется.
Леня хмыкнул.
– Не проблема. Пойдем, я вас познакомлю. Можешь сказать ей об этом прямым текстом.
К Лениному изумлению, спать с Тошкой Машенька наотрез отказалась.
– Не в моем вкусе, – объяснила Лене она. – У мужика на уме ланцеты, бинты, капельницы, анализы… А я человек творческий, меня от всего этого воротит.
Сутки спустя Тошка впервые явился в театр, на «Отелло». Занял место в первом ряду и два часа проскучал, оживляясь, лишь когда на сцене в роли Дездемоны появлялась Машенька. На следующий день он пришел опять, притащив с собой исполинский букет хризантем, за которым самого Тошки было не видно. Цветы Машенька приняла. Ухаживания отвергла.
– Наваждение какое-то, – жаловался в пивной истощавший, осунувшийся Тошка месяц спустя. – Что мне до этой телки, казалось бы? Но вот хочу ее так, что думать ни о чем другом не могу. Представьте: потерял покой и сон, в буквальном смысле. Оперирую и то с трудом – надо живого человека резать, а у меня Машкина задница на уме.
– Неудивительно. Всякое препятствие любви лишь усиливает ее и преумножает, – заметил Леня.
– Да иди ты со своим
