Шекспиром. Тоже мне цитатник на все случаи жизни.
Леня невольно задумался. Цитирование и вправду вошло у него в привычку. Иногда он даже не замечал, что изъясняется словами классика – настолько те, заученные наизусть, не одну сотню раз произнесенные на репетициях и спектаклях, въелись, впитались в него.
– Что, так ни разу и не дала? – отогнав посторонние мысли, участливо спросил Леня.
– Ни разу, курва этакая. Нет, говорит, и все.
– А ты на ней женись, – посоветовал опытный Белкин. – Сделай ей предложение, честь по чести. Замуж-то все бабы хотят. Хорошо, пускай большинство. Женишься – и дери ее сколько угодно.
С минуту Тошка молчал, почесывал начавший лысеть лоб.
– А чего, – выдал он наконец. – И женюсь.
– Ты что, всерьез? – охнул Леня.
– На полном серьезе.
– Одумайся, – принялся отговаривать Леня. – Советы принимай от всех дающих, но собственное мненье береги[11]. Мужчины похожи на апрель, когда ухаживают, и на декабрь, когда уже женаты[12]. Нет, актриса она, конечно, классная. Но как женщина… Будешь расхаживать с рогами и мычать.
Тошка вновь почесал залысины.
– Любовь зла, – рассудительно проговорил он. – Решено: женюсь.
– Правильно, – одобрил Белкин. – А надоест – разведешься.
Днем Ильич не сомкнул глаз. Нервно расхаживая взад-вперед по прохудившимся щелястым половицам, скрипом отзывающимся на шаги, он думал о том, что предстоит проделать нынешней ночью, жаждал этого и страшился одновременно.
Офелия не какая-нибудь кормилица, дуэнья или горожанка, проходной персонаж, у которого даже имени нет. И не второстепенный герой, без которого в представлении можно обойтись, как, к примеру сказать, без Эмилии, Люции или Бьянки.
Офелия – самая яркая, значительная, сложная, неоднозначная из всех шекспировских героинь. Ах, как Машенька Павловская исполняла эту роль! Разумеется, она играла еще и Корделию, Джульетту, Дездемону, Клеопатру… Ильич смотрел на нее вырванными глазами Глостера, взглядом влюбленного Ромео, ревнивым взором Отелло, властными очами Антония. Но самим собою он был, исполняя лишь одну роль. Гамлета. Нет, не роль, он и был Гамлетом, и остался им – наперекор годам, городам, пространствам, неурядицам и несчастьям. Наперекор самой смерти. А скорее – благодаря ей. Смерть стала его подругой, союзницей, она стала спасительницей – той, что позволяла Ильичу жить и дышать.
Старая Офелия уже не тянет роль. Она истончилась, увяла, частично истлела, она больше походила на Гекату из «Макбета», чем на красавицу Офелию, цветок фиалки на заре весны[13]. Ильичу предстояло дать новой Офелии вторую жизнь. Жизнь после смерти. Это было его находкой, его изобретением, его ноу-хау. Его режиссерской постановкой. Актеры и роли. Театр… Единственно стоящая вещь на Земле. Единственная, ради которой имело смысл продолжать жить.
Шли годы, менялся репертуар, старели актеры. Один за другим повыходили на пенсию те, кто исполнял роли пожилых и стариков. Их амплуа наследовали бывшие Эдгары, Меркуцио, Горацио, Тибальты… Не падал больше из-за занавеса на сцену заколотый кинжалом Саня Белкин, переметнувшийся из Полония в Клавдии. Он развелся по шестому разу и дал зарок, что на этом все. Поседел, ссутулился, растерял былые непримиримость и язвительность Щеблыкин. Лишь пара ведущих актеров осталась прежней. Для Лени Бережного и Машеньки Павловской мало что изменилось, разве что в гримерных они теперь проводили гораздо больше времени, чем бывало раньше.
В замужестве Машенька остепенилась. Ставший заядлым театралом Тошка Стасов не пропускал теперь ни единого вечернего представления, если не резал в это время людей в операционной на дежурстве. В первом ряду для него было зарезервировано постоянное место.
– Одно обидно – детей не хочет, – жаловался Тошка в пивной. – Офелию, дескать, будучи беременной, не особо сыграешь.
– Ничего, – утешал опытный Белкин. – Успеешь расплодиться, какие твои годы.
Сам Белкин расплодился на совесть и исправно платил алименты каждой из шести бывших жен.
Леня индифферентно кивал – его проблема потомства не заботила.
«Женат на театре, – говорили о нем молодые амбициозные актеры, вчерашние выпускники театральных училищ. – Умрет на сцене. Такого не подсидишь».
Они ошибались. На сцене Леня не умер – его подсидели. Подсидел президент Горбачев, затеявший перестройку.
Офелия послушно ждала в дальнем углу секционной, на каталке. С минуту Ильич, откинув простыню, любовался ею, обнаженной. Трупные пятна начали уже образовываться в складках белой атласной кожи, но управляться с разложением мертвой плоти Ильич умел.
Анатомический шприц. Раствор формалина. Точечные инъекции в бедра, груди, шею, щиколотки, ягодицы… Педантично, твердой рукой Гамлет Ильич готовил свою суженую к посмертию.
– Не будем спешить, – вслух проговорил он. – И медлить не станем. Излишняя торопливость, равно как и медлительность, ведет к печальному исходу.
Он примерился, ловко всадил в сонную артерию канюлю. Сменил шприц, сноровисто ввел иглу. Консервирующий раствор растекся по полостям. Подвздошная артерия. Подключичная. Общая бедренная. Подколенная. Плюсневая.
Дребезжание дверного звонка, то и дело раздававшееся в секционной, изрядно раздражало Ильича, но он усилием воли не обращал внимания – чай не колокольный набат. Ну звонят, ну колотят в дверь, ну матерятся. Когда надоест, развернут труповозку и повезут своего покойника в другой морг. Ночной санитар вполне мог заснуть, заболеть или попросту быть не в духе. И то, и другое, и третье – дела житейские.
Когда Ильич закончил бальзамирование, было уже три часа ночи. Он укрыл Офелию заботливо припасенной рогожей и покатил на выход. Выбрался на крыльцо, огляделся – вокруг не было ни души. Тогда Ильич впрягся в каталку – ему предстояло доставить Офелию по новому месту жительства.
На этот раз он спешил, хотя пройти предстояло всего ничего. Пять-шесть минут по темным закоулкам эльсинорского замка. Если кто и встретится по пути – не беда. Тащит простолюдин себе повозку и тащит. Случайный встречный наверняка примет его за золотаря и решит, что под рогожей отходы с королевской кухни или содержимое выгребной ямы. Не мертвец же там, в самом-то деле.
До своего жилища Ильич добрался без приключений. Калитка в ветхом дощатом заборе без скрипа отворилась – петли он методично сдабривал машинным маслом. По узкой щебеночной дорожке Ильич подкатил Офелию к крыльцу. Теперь предстояло самое сложное.
Он стянул с каталки рогожу. Подсвечивая фонариком, расстелил на земле. Кряхтя, поднял Офелию на руки, но удержать не сумел – труп выпал и грянулся о щебенку. С досады Ильич едва не заплакал – его суженая не заслуживала подобного обращения, а стариковская немощь не была оправданием.
Он уцепил рогожу за углы и натужно поволок на крыльцо. Надрывая жилы,
