— Я только напомнила Ванде о ее долге, — холодно ответила Княгиня, — хотя этого было даже не нужно. Она сама опомнилась, и я надеюсь, что и ты также. Было бы напрасно упрекать вас в том, что произошло, но вы, вероятно, сами осознаете свою обязанность по отношению ко Льву: вы непременно должны расстаться! Ванда уже убедилась в этом, и ты должен покориться.
— Должен? — повторил Вольдемар. — Ты знаешь, мама, что покорность не принадлежит к числу моих добродетелей, а тем более в том случае, когда речь идет о счастье всей моей жизни.
Княгиня посмотрела на него с испугом и изумлением.
— Что это значит? Уж не собираешься ли ты похитить невесту у своего брата, после того как уже отнял ее любовь?
— Лев никогда не владел ею. Ванда не знала ни себя, ни своего сердца, когда уступила вашим желаниям и планам. Ее любовь принадлежит мне, и теперь, зная это, я сумею отвоевать свою собственность.
— Ты уже подумал о том, что ответит тебе на это твой брат?
— Я обязательно вернул бы свободу своей невесте, если бы она заявила мне, что ее любовь принадлежит другому, — твердо произнес молодой человек. — Лев, насколько я знаю его, этого не сделает. Он выйдет из себя, замучает Ванду и устроит нам целый ряд самых ужасных сцен.
— Ты, кажется, хочешь предписывать ему, как себя вести, после того как сам же нанес ему смертельное оскорбление? — перебила его мать. — Конечно, Лев далеко, он борется за свой народ и подвергает свою жизнь опасности, не подозревая, что его брат за его спиной…
Она остановилась, так как рука сына тяжело легла на ее руку.
— Мама, — глухим голосом произнес он, — оставь эти обвинения, которым ты сама не веришь. Тебе лучше чем кому-либо известно, как Ванда и я боролись с этим чувством! За спиной Льва!.. В моей комнате лежит письмо, которое я написал, прежде чем пошел к Ванде; он должен знать все, что произошло! Я хотел передать это письмо тебе, ты одна знаешь, где теперь Лев, и можешь переслать его ему.
— Ни за что! — гневно воскликнула княгиня. — Я слишком хорошо знаю своего сына, чтобы подвергать его такой пытке, об этом не может быть и речи. Я взяла с Ванды слово, что она будет молчать, и ты пообещаешь мне то же самое. Она сегодня же вернется в Раковиц, а как только поправится, поедет к нашим родственникам в М. и останется там до тех пор, пока приедет Лев и сможет сам защищать свои права.
— Я это знаю, — мрачно ответил Вольдемар. — Она сказала мне все это. Может быть, ты и права, будет лучше, если мы сами решим это дело с глазу на глаз. Я за каждую минуту готов дать ему ответ. Что произойдет между нами потом, это, конечно, другой вопрос!
Княгиня встала и подошла к сыну.
— Вольдемар, оставь эту безумную надежду! Говорю тебе, Ванда никогда не будет твоей, даже если бы была свободна; между вами стоит слишком многое. Ты ошибаешься, рассчитывая на то, что она изменит свой образ мыслей. Если даже она и любит тебя, то все же она, как графиня Моринская и невеста князя Баратовского, знает, чего требуют от нее долг и честь, а если бы она это и забыла, то есть кому напомнить ей об этом!
Презрительная улыбка мелькнула на губах молодого человека, когда он возразил:
— И ты действительно думаешь, что кто-нибудь из вас помешал бы мне, если бы у меня было согласие Ванды? Но все равно, награда слишком ценная для меня, чтобы я не решился на борьбу, если бы даже препятствия были еще в десять раз больше! Ванда будет моей!
В этих словах слышалась непоколебимая энергия; княгиня лишний раз должна была признать, что так мог говорить только ее сын.
— Ты забыл, кто твой соперник? — с ударением спросила она. — Брат на брата! Неужели же я должна остаться безучастной к этой враждебной, быть может, даже кровопролитной стычке между моими сыновьями? Вы совершенно не думаете о тревоге вашей матери!
— Твои сыновья? — повторил Вольдемар. — Там, где дело касается тревоги и нежности матери, речь может быть только об одном сыне. Но успокойся, все, что только возможно сделать для предотвращения печального исхода, будет сделано. Позаботься о том, чтобы Лев оставил мне возможность видеть в нем брата; ты имеешь безграничную власть над ним, тебя он послушает…
В эту минуту их разговор был прерван: хозяину замка доложили, что к нему пришел унтер-офицер отряда, проходившего вчера через Вилицу, и хочет немедленно видеть его.
Прибывший унтер-офицер стоял в передней, он передал Вольдемару поклон от командира отряда и просьбу последнего. В течение ночи по ту сторону границы произошло ожесточенное сражение, окончившееся полным поражением повстанцев, которые в беспорядке бежали, преследуемые победителями. Часть беглецов укрылась на этой стороне границы. Они были задержаны патрулем, и тот должен отвезти их в Л. Однако среди них находились тяжелораненые, которых нельзя было перевозить, и командир отряда просил разрешения поместить их в Вилице. Вольдемар выразил свое согласие и в сопровождении унтер-офицера сам пошел к управляющему, чтобы отдать нужные распоряжения.
Княгиня тем временем осталась одна, не обратив внимания на причину, по которой вызвали Вольдемара, так как у нее были совсем другие мысли в голове.
Что теперь будет? Этот вопрос стоял перед ней, как грозный призрак. Его решение могло быть отложено, но не изменено. Княгиня хорошо знала своих сыновей, чтобы не сомневаться в том, что произойдет, если они встретятся врагами.
В эту минуту дверь соседней комнаты отворилась, раздались поспешные шаги, портьера нетерпеливо откинулась, и княгиня с криком радости и страха вскочила со своего места.
— Лев! Ты здесь?
Княгиня обняла сына, тот молча и поспешно ответил на ее объятие; в его приветствии не было ничего, что говорило бы о радости свидания.
— Откуда ты пришел? — спросила княгиня. — Так неожиданно и внезапно? Как ты можешь быть таким неосторожным и являться в замок среди бела дня? Ты же ведь знаешь, что тебе грозит арест? Почему ты не подождал до наступления темноты?
Лев высвободился из ее объятий.
— Я довольно ждал, всю ночь испытывал невероятную пытку; было невозможно перейти через границу, и я должен был прятаться. Наконец на рассвете мне удалось добраться до лесов Вилицы… затем потребовалось еще немало усилий, чтобы достичь замка.
Лев проговорил все это с большим волнением. Мать только теперь заметила, как он был бледен и встревожен, и почти насильно усадила его в кресло.
— Отдохни! Ты совершенно измучен! Какое безумие ставить на карту жизнь и свободу ради короткого свидания с нами! Ты ведь должен был понять, что страх за тебя пересилит во мне радость свидания. Я вообще не понимаю, как Бронислав мог отпустить тебя? Ведь борьба в самом разгаре.
