прочла, что ее пригласили читать лекции в Гарварде. Может, это случилось как раз в тот день? В таком случае все это время не только она помогала мне, но и я ей.
– Разумеется, мы можем встречаться, если ты захочешь. Я лишь хочу сказать, что такой необходимости больше нет.
– Мне кажется, время пришло, – ответила я.
Мы разговаривали до темноты, даже после того как шампанское было выпито. Я рассказала, что Папа собрался на пенсию.
– И кому же я теперь буду звонить, когда моя вера в человечество снова иссякнет?
Еще я рассказала, как он не сдержал слез на церемонии, как шел за Мамой по полянке, украдкой вытирая глаза.
– А вот это меня вовсе не удивляет.
Я вдруг захотела показать ей хеппи-энд со всех сторон и поэтому рассказала о мужчине, которого встретила двумя неделями раньше, на одном из университетских балов. Это случилось около четырех утра; завтрак и доклады тогда организовали прямо в саду. Мы с Оливией стояли в очереди за сэндвичами с беконом, а он стоял позади нас. По мере того, как продвигалась очередь, становилось ясно, что сэндвичи заканчиваются. Я хотела подсчитать, достанется ли мне, но не смогла – много выпила и слишком устала.
– Ну почти закончились, – вдруг сказал он.
Мне подали последний сэндвич, а ему предложили вегетарианский пирожок.
– Вряд ли вы захотите поделиться, – произнес он.
На его носу виднелись следы давнего перелома, и он ел так, будто долго голодал. Он уже снял смокинг, ворот рубашки расстегнул – под тонкой тканью проступали мускулистые плечи.
– Ваша правда, – ответила я и откусила от сэндвича.
– Безобразное обслуживание. И чего ради я ехал сюда из Лондона?
– Ну как же – чтобы порадовать нас своим присутствием, – сказала я и тут же пожалела. Все-таки есть разница между подшучиванием и хамством, но я осознала это только после того, как у меня вырвались эти слова.
Он, так же улыбаясь, прожевал свой пирожок и пожал плечами.
– Вообще-то, по вам и не скажешь, что вы из Лондона, – продолжила я, чтобы как-то загладить вину.
– Я живу там не так давно. Но имейте в виду: как только вы выпуститесь отсюда, вам придется стать серьезней. В общем, я бы не советовал.
– Его зовут Жан-Поль[34], – сказала я доктору Кэй. – И при этом он не француз. Вам это не кажется странным?
– Я думаю, странные тут скорее его родители, – ответила она.
– Да уж.
Кое о чем я тогда умолчала. На следующий день – спали мы отдельно – я повела его в город, в кафе, где завтрак подавали целый день. Сэндвич с беконом – это был первый только наш с ним прикол. Той же ночью, в моей комнате, он спросил:
– Значит, ты ничем не делишься?
– Я делюсь постелью, – ответила я. – Так что будь осторожней.
– Дай-ка угадаю, ты – единственный ребенок в семье?
Этого вопроса я никак не ожидала.
– Да, – ответила я и напомнила себе, что он старше меня и уже действующий юрист. Больше мы, возможно, не увидимся, и мне не придется ни поддерживать эту ложь, ни говорить ему правду.
Он рассмеялся и сказал:
– Я тоже. И этим я бы ни за что не поделился.
Доктор Кэй восприняла мои признания как призыв к откровенности; она решила тоже кое-что поведать мне – в ответ. Она придвинулась ко мне очень близко – я увидела на ее лице под тональным кремом поры и морщинки и даже почувствовала слабый запах шампанского изо рта. Я и не думала, что когда-нибудь она так разоткровенничается со мной. Тогда это случилось в первый и последний раз.
– Я тоже хочу тебе кое-что рассказать, – сказала она. – О той ночи, когда ты сбежала. Знаешь, когда появляются подобные дела, в полиции составляют список практикующих специалистов, лучших из тех психологов, с которыми им довелось работать. Попасть в него хотят все, но берут лишь некоторых. И я, конечно, понимала: меня включили одной из последних. Старший следователь, с которым мне приходилось работать раньше, сказал: «Ты – темная лошадка». Но вышло так, что, когда полиция обзванивала нас – а это происходило в час ночи, – я оказалась единственной, кто ответил. Наверное, я работала, сейчас уже точно и не вспомню. Да и неважно. В общем, когда мне позвонили, я потребовала, и довольно решительно, чтобы меня прикрепили именно к тебе.
– Ко мне? Почему?
– Девочка А, – ответила она. – Девочка, которая сумела сбежать. Если кому и было по силам все преодолеть, то только тебе.
* * *
До прибытия поезда оставалось еще двадцать минут. Деревенский вокзал в воскресный вечер – самое одинокое в мире место. Не желая стоять в одиночестве на платформе, я ждала в машине. Мне вдруг стало важно поговорить хоть с кем-нибудь, прежде чем уехать отсюда.
Эви, как всегда, ответила сразу:
– Лекс? У тебя голос грустный.
– Да нет, – ответила я. – Правда, нет.
– Минуточку, – сказала она, и шум вокруг нее стал глуше.
– Прости, я просто…
– Не глупи, Лекс, тебе совершенно не за что извиняться. Как у тебя дела?
– Я нашла Гэбриела. Но, Эви, он так плох! Я не уверена, что он подпишет документы.
– Неужели не подпишет?
– Не знаю. Он совсем запутался.
– Не сдавайся, Лекс! Итан, Далила – они точно знали, что им нужно. Гэйбу тоже наверняка что-нибудь нужно.
– Дело не только в этом. На него жалко смотреть. И еще я вспомнила – уже после того, как ушла от него, – каким он был в детстве. Таким славным ребенком. Он же всегда на все соглашался.
– Ну-ну, перестань, Лекс, все хорошо.
– Не знаю. Видеть его – это ведь… знаешь – как-то сразу вспоминается все то, о чем обычно не думаешь.
– Я приеду, – сказала Эви. – И тогда мы вместе со всем разберемся. И вместе съездим в дом. Я могу приехать в этом месяце в любой день, когда угодно, как только ты закончишь со своей сделкой.
– Нет, Эви.
– Ну, Лекс, пожалуйста, позволь мне – уже столько времени прошло!
– Не нужно, Эви. Со мной все хорошо.
– Перестань, Лекс. Я поеду с тобой. Домой.
Когда она отключилась, я взглянула на себя в зеркало и улыбнулась. Представила, как она ехала бы сейчас со мной на пассажирском сиденье. Она сказала, что побудет в Холлоуфилде. Такое путешествие мы не планировали.
Я смотрела, как подъезжает поезд, постояла и ушла. Никто в него так и не сел. Без подписи Гэбриела все, что уже сделано, теряет смысл. Дом продадут, снесут, или его поглотят верещатники.
Я завела двигатель и развернула
