машину.
* * *
Летом, перед тем как пойти в среднюю школу, в «Лайфхаусе» с ремонтом наконец покончили. Отец две недели ошивался на центральной улице – рассказывал всем, кто соглашался его слушать, о любви Господа и раздавал листовки, обещавшие грандиозное открытие. Расклеивал объявления в жилых районах по ночам. Оставлял стопки листовок в других церквях, прямо на скамейках, в надежде, что прихожане подумают, будто это сам Господь ведет их в новую церковь. Накануне открытия он велел нам надеть те самые красные футболки, которые были куплены для каникул в Блэкпуле. Моя оказалась неприлично тесна в груди, а футболка Итана, когда он ее надел, лопнула по швам на плечах.
Когда мы появились на кухне, Отец оглядел нас с неприязнью.
– Да что с вами такое?! – воскликнул он и разрешил нам вместо футболок надеть что-нибудь белое и скромное.
Из Блэкпула приехал Джолли. Эви мастерила гирлянды из бумажных ангелов, чтобы развесить их на окнах. Мать вышла из своей спальни и до глубокой ночи возилась у плиты, готовя выпечку. Она не беременела уже довольно давно, и Отец, будто какой-то врач, прописал ей отдых. Она была бледной и сморщенной, как невыглаженная простынь. Когда настало время ложиться спать, я пришла на кухню и предложила свою помощь. Вокруг нее были разложены бисквиты; она взбивала сливки, не сводя глаз с ложки.
– А я думала, ты чересчур умна для такой работы, – произнесла Мать, но от помощи не отказалась.
Лампочки на потолке светили ярко, люстры мы все еще не повесили. Я увидела шершавые пятна у нее на локтях и шее – псориаз. Как только я взяла у нее миску, она обхватила себя руками, вцепившись пальцами в рукава, как бы отгораживаясь от меня.
– А после этого еще что-нибудь нужно будет делать? – спросила я.
– Остальные нужно покрыть сахарной глазурью.
– Пусть это лучше сделает Эви. Я могу испортить.
Наши отражения парили в кухонном окне, тусклые и отстраненные.
– Как в новой школе?
– Нормально. Многое я уже проходила – в школе на Джаспер-стрит. И Итан мне объяснял.
– Ты по-прежнему одна из лучших?
Я подняла глаза – отвернувшись от меня, она отковыривала бумагу для выпечки.
– Не знаю, – сказала я. – Может, и да.
– Старайся, чтобы стало «да» без всякого «может».
Я намазывала сливками кусочки бисквита, а Мать пристраивала сверху вторые половинки. Затем подняла свои неуверенные дрожащие руки и прикрыла ими глаза.
– Господи, пожалуйста, пусть у нас все получится! – произнесла она.
Никогда раньше я не слышала, чтобы Мать молилась вот так – как будто Господь Бог был здесь, у нас на кухне.
* * *
На следующее утро, в восемь часов, мы уже были в «Лайфхаусе» и принесли с собой украшения и выпечку. Я приходила туда в прошлые выходные, неделю назад, чтобы закончить покраску, – внутри приятно пахло свежей древесиной. Я привязывала к кафедре надувные шарики и думала, что из останков магазина Отец умудрился создать нечто простое и необыкновенно прекрасное. Свет падал вниз сквозь стекла старых окон и гулял по приделу. В другом конце комнаты соорудили аккуратный деревянный прилавок – Мать разложила на нем пирожные.
Служба начиналась в одиннадцать («Для начала, – говорил Отец, – сделаем удобное для всех время»). Оставалось пять минут, но пока еще никто не подошел. Сами мы из тактических соображений расселись на двух первых рядах. Итан каждые несколько секунд оборачивался и смотрел на дверь; после того как пробило одиннадцать, он встал, одернул рубашку и вышел наружу, к Отцу. Я слышала их разговоры с прохожими – с кем-то он говорил ласково, с кем-то – насмешливо. Внутрь скользнули две девочки подросткового возраста, они взяли по пригоршне овсяных печений Матери и сели на задний ряд. Поближе к выходу. Вскоре к ним присоединились пенсионер и пьянчужка из паба через дорогу. Вышло так, что эта скудная публика – свидетели отцовского позора – оказалась хуже, чем ничего.
В четверть двенадцатого Отец поднялся на сооружение, временно заменявшее кафедру, и откашлялся. Микрофон ему никогда не требовался. Я слышала, как Итан подошел и сел на скамью рядом со мной, но не посмотрела на него – на нас смотрел Отец, и я хорошо понимала: для него очень важно знать, что абсолютно все наше внимание в этот миг принадлежит ему.
– Итак, – начал он, – добро пожаловать в «Лайфхаус»!
Мне не спалось той ночью, и я услышала, что в кухне кто-то есть. Выпутавшись из одеяла, я вышла в коридор и очень тихо, стараясь не ступать на те половицы, которые, как я знала, точно заскрипят, подошла к лестнице и спустилась. Я надеялась, там Итан, и хотела обсудить с ним сегодняшний день.
Спустившись, я обнаружила, что в кухне за столом сидит Отец. В одной руке он держал бокал с ликером, другой жестикулировал; губы его шевелились, но при этом он не произносил ни звука. Это была последняя на сегодня печальная служба. Я долго стояла в темноте и сомневалась – стоит ли мне подойти к нему или нет. Я и сейчас иногда об этом думаю. Я даже мысленно подобрала тексты из Библии, которые могли бы его успокоить. В ту ночь я развернулась и поднялась обратно в комнату. Мне было всего одиннадцать, я совсем запуталась и не нашла, что сказать.
* * *
На фоне вечернего неба дворец казался оранжево-розовым. На этот раз я не стала парковаться по линиям разметки, разговаривать с администратором и ожидать вызова. Я ворвалась в палату Гэбриела, тяжело дыша, – по пятам за мной гналась медсестра.
– В нашем центре кое-что будет, – выдохнула я. – Для алкоголиков и наркозависимых. И это станет обязательным условием его создания.
Гэбриел в больничной пижаме сидел на стуле у окна.
– Я так и знал, что ты еще вернешься, – произнес он мне и поспешил успокоить медсестру: – Все нормально, я ее знаю.
– Там можно будет проводить собрания анонимных алкоголиков, устраивать сеансы без предварительной записи – все, что, по твоему мнению, сможет им помочь.
– Это было бы здорово, – сказал он и пальцами изобразил в воздухе табличку: – «Спонсируется Гэбриелом Грейси».
– Именно так.
– А я смогу принимать в них участие, как ты думаешь? Я мог бы выступать там, если это кому-то поможет.
– А почему нет? Когда тебе станет получше и тебя выпишут, ты сможешь заниматься чем пожелаешь.
– Ты думаешь?
– Уверена.
– Не знаю, что ты сделала, но это сработало, – сказал Гэбриел.
– Ты о чем?
– Он больше не пришел – после того как ты ушла тогда. Передал мне записку через медсестру – просто чтобы попрощаться. Он и вправду любил меня, Лекс.
