слишком поздно спросил разрешения. Хотелось оставить себе хотя бы это: право не показывать ему клятву, которую он сам предал. Но последняя лента не откроется, если я начну защищать правду от того, кто должен её признать.
— Читай, — сказала я.
Он прочитал.
Не вслух. Глазами. Сначала первую строку, затем ту, где стояла его подпись. Я видела, как он задержался на словах «если мой род потребует её молчания». Его лицо стало неподвижным, но теперь я умела читать неподвижность: под ней шла работа памяти.
— Я помню день, когда подал запрос, — сказал он.
— Расскажешь наверху.
Он кивнул.
Мы поднялись на второй ярус. Там главный канат всё ещё хранил след ночной борьбы. Дарион посмотрел на волокна, на золотые искры, на ленты женщин, привязанные мной во время нападения. Он хотел что-то сказать, но не стал. Хорошо. Этот ярус не требовал его слов. Он уже видел достаточно.
На третьем ярусе родовая лента Грантов распахнулась сама.
Дарион подошёл к ней медленно. Я стояла рядом, но не прикасалась. Пусть смотрит сам. Пусть видит изнанку своего рода без моей руки, направляющей его взгляд.
Он прочитал строку о потере решающего голоса.
Долго молчал.
Потом сказал:
— Совет знал.
Это было не вопросом.
— Почему ты так думаешь?
— Потому что именно после моего запроса на равную клятву Совет начал настаивать, чтобы все брачные записи проходили через Брана. Я тогда считал это излишней осторожностью. Они говорили о чистоте родовой линии, о месте Грантов в Небесной палате, о том, что любой нестандартный обряд должен быть оформлен так, чтобы его нельзя было использовать против рода.
— А ты?
Он провёл рукой по лицу.
— Я сказал, что если род так боится голоса моей жены, значит, этот голос ему нужен.
Я повернулась к нему.
Эти слова были слишком похожи на того Дариона, которого я любила. Не нынешнего, стоящего у обломков собственного решения, а того, кто держал мою руку перед свадьбой. Боль от этого пришла не острой вспышкой, а глубокой волной.
— И потом позволил этому же роду убедить себя, что я от голоса отказалась.
— Да.
Он не пытался смягчить.
— Почему? — спросила я.
Дарион не ответил сразу. На третьем ярусе ветер шёл через окна, поднимал край родовой ленты, трогал мои волосы. Внизу, за стенами башни, просыпался город. Здесь время казалось отдельным.
— Потому что так было легче, — сказал он наконец. — Если твоя подпись настоящая, значит, я не предал. Если ты сама отступила, значит, моё молчание — не жестокость, а уважение к твоему выбору. Если Бран прав, значит, я не обязан смотреть тебе в глаза и спрашивать, почему ты больше не сидишь рядом со мной в Совете дома. Я был зол. На тебя. На себя. На то, что равная клятва, которой я гордился, стала оружием против моей власти. И когда мне показали бумагу, где ты будто сама отказалась, я выбрал поверить. Потому что это освобождало меня от необходимости признать, что я не справляюсь с тем браком, которого сам захотел.
Он говорил ровно, но с каждым словом я чувствовала, как внутри меня что-то натягивается. Не жалость. Не прощение. Правда. Грязная, болезненная, некрасивая.
Его обманули.
Но поверил он сам.
И наконец произнёс это не колокольне, не Оринту, не Саве. Мне.
— Спасибо, что не назвал это только ошибкой, — сказала я.
Он посмотрел на меня.
— Ошибкой было не прочитать мелкую строку в документе. А я не услышал тебя. Это уже не ошибка.
Я отвела взгляд первой.
Нельзя было позволить этим словам сделать больше, чем они должны. Он начал говорить правильно. Но правильные слова после разрушения похожи на хорошие камни у развалин: из них можно построить новое, но нельзя делать вид, что прежний дом цел.
— Идём выше, — сказала я.
— Есть ещё выше?
Оринт, поднимавшийся за нами до входа на третий ярус, ответил вместо меня:
— У любой клятвы есть место выше рода.
Дарион посмотрел на него.
— Вы пойдёте?
— Нет. Последний ярус не любит старых хранителей. Мы всё время пытаемся объяснить то, что он предпочитает показать.
Он остался у входа, а нам указал на узкую лестницу за нишей с треснувшим колоколом. Я не замечала её раньше. Она была не каменной, а деревянной, старой, с тёмными ступенями и перилами, обмотанными белыми нитями. На каждой нити был маленький узел.
— Что это за узлы? — спросила я.
— Незаданные вопросы, — сказал Оринт.
— Ваши ответы становятся всё хуже.
— Потому что вы поднимаетесь всё выше.
Дарион неожиданно сказал:
— Значит, спрашивать придётся нам.
Оринт посмотрел на него с таким выражением, словно дракон впервые правильно назвал цвет неба.
— Именно.
Мы поднялись.
Верхний ярус оказался не похож ни на один из предыдущих.
Он был маленьким, почти пустым, открытым ветру. Здесь не было стен в привычном смысле — только восемь высоких арок, между которыми натянуты тонкие брачные ленты. Над нами висел главный колокол, огромный, тёмный, с золотой линией по краю. Я видела его снизу, слышала через канат, держала его вес руками, но оказаться под ним было совсем иным. Он не давил. Он ждал.
В центре яруса стоял круглый камень.
На нём лежала последняя лента.
Она была не белой, не красной и не золотой. Сначала я подумала, что она бесцветная, потом поняла: ткань меняет оттенок в зависимости от того, кто на неё смотрит. С моей стороны она была цвета утреннего света на свадебном платье. Со стороны Дариона — глубокая, тёплая, с отблеском драконьего огня. Между нашими краями проходила тонкая серая полоса, как след пепла.
На ленте не было слов.
— Что делать? — спросил Дарион.
Колокольня не ответила.
Я посмотрела на него.
— Может быть, говорить.
— Что?
— То, что не вошло в запись.
Он кивнул.
Но первым заговорила не я и не он.
Камень в центре яруса вспыхнул, и вокруг нас поднялся свадебный день.
Не туманом, не прозрачной картиной, а звуками, светом, запахом. Я снова почувствовала белые ленты у входа в Северный зал, тепло живого огня, тяжесть свадебного убора на плечах, сухие пальцы Брана, поправлявшие положение брачной книги. Услышала гул родов, шорох платьев, чей-то смех, быстро оборванный, когда Дарион подошёл ко мне.
Он был молодее. Не лицом — годы не так уж сильно изменили его. Взглядом. В нём
