говорили, а он слушал. Чем больше вы говорите, тем больше материала для следующего вопроса. Каждое лишнее слово это подарок защите.
Пэйн снял очки. Протер. Надел. Жест, означающий перезагрузку мозга.
— Хорошо, я постараюсь.
— Вы изучаете насекомых применительно к болезням. Малярия, тиф.
— Верно.
— Сколько раз вы давали показания в суде по вопросам определения времени смерти?
Пэйн помедлил.
— Это первый раз.
— Первый раз, хорошо. За тридцать лет карьеры.
— Да, но позвольте уточнить, что научная методология не зависит от количества судебных выступлений, подобно тому как точность термометра не определяется тем, сколько раз его показывали…
— Стоп.
Пэйн замолчал.
— Доктор Пэйн. Уорд не спросил, зависит ли методология от количества выступлений. Он сказал: «Первый раз за тридцать лет.» Это утверждение, не вопрос. Вы не обязаны его комментировать. Если хотите, просто скажите: «Да.» Если будете что-то добавлять, достаточно только одного предложения, не больше. «Да. Судебная энтомология новая область, прецедентов мало.» Точка.
Пэйн смотрел на контейнер с жужжащими мухами. Лампа «Дайлайт» непрерывно гудела.
— Агент Митчелл, я преподаю тридцать лет. Студенты задают вопросы, и я на них отвечаю подробно, потому что это моя работа, объяснять. Вы просите меня делать обратное, наоборот ничего не объяснять.
— Не совсем так, доктор. Объяснять нужно присяжным, а не адвокату. Разница вот в чем. Студенты хотят понять вас, им нужны знания. А Уорд должен вас запутать. Студенты слушают, пока вы говорите. Присяжные слушают первые двадцать секунд, потом их внимание ослабевает. Если ответ будет длиннее двадцати секунд, они запомнят только первое и последнее слово, а середину забудут. Короткий ответ острый, как скальпель. Длинный тупой, как деревянная линейка.
— Скальпель, — повторил Пэйн и усмехнулся, тонко и криво. — Ладно. Скальпель так скальпель.
Мы готовились еще два часа. Я задавал вопросы, которые мог бы задать Уорд, про температуру, про доступ мух к мертвому телу, погрешность расчетов и отсутствие прецедентов.
Пэйн отвечал сначала многословно, потом короче, наконец совсем кратко. К концу вечера уже терпимо, но не достаточно хорошо.
Академик в нем побеждал, на каждый простой вопрос он рвался пояснить, что-то уточнить и добавить оговорку. Это плохо.
Оговорки первое оружие защиты. «Не уверен» превращается в сомнение. «Возможно» превращается в «значит, возможно и обратное». «Плюс-минус двенадцать часов» превращается в «неточно».
— Продолжим завтра, — сказал я, уходя. — В шесть вечера.
Пэйн кивнул. Проводил меня до дверей лаборатории, худой, в твидовом пиджаке, свет из коридора отражался в линзах очков. Мухи все также жужжали в контейнере.
Второй вечер получился хуже, чем первый. Пэйн пришел подготовленным, выучил короткие ответы, записал на карточках, как студенты готовятся к экзамену.
Проблема в другом, он смотрел на меня, а не туда, куда нужно.
— Когда Уорд задает вопрос, — сказал я, — не смотрите на него. Смотрите на присяжных. Уорд противник, а присяжные ваша аудитория. Вы объясняете им, а не ему. Он спрашивает, вы поворачиваетесь к присяжным и отвечаете. Как на лекции, только аудитория в другом месте.
— Но это невежливо, — заметил Пэйн.
— Суд не чайная церемония. Уорд не обидится. Он будет рад, если вы смотрите на него, потому что это значит, что вы разговариваете с ним, а не с присяжными. Наоборот, это невежливо по отношению к ним. А решают исход дела присяжные.
Пэйн попробовал не смотреть. Поворачивался к пустой стене, где, как мы решили, сидели воображаемые двенадцать человек.
Голос менялся из лекционного, обращенного к одному собеседнику, в более открытый, направленный вширь. Но руки оставались на коленях, пальцы сцеплены, поза зажатая.
— Руки, — сказал я. — Положите на подлокотники. Или на колени, но раскрытыми ладонями вниз. Не сцепляйте пальцы, это поза защищающегося человека.
Пэйн посмотрел на собственные руки, как будто видел их впервые. Разжал пальцы. Положил ладони на колени.
— Теперь продолжим. Доктор Пэйн, температура в квартире влияет на скорость развития личинок?
— Да, существенно. — Он помолчал. — Чем выше температура, тем быстрее происходит развитие личинок. Чем ниже, тем медленнее.
— Работал или нет кондиционер в квартире в день предполагаемой смерти?
— На момент осмотра квартиры агентом Митчеллом кондиционер был выключен, термостат установлен на семьдесят два градуса, работало центральное отопление.
— Но вы не знаете, работал ли кондиционер первого октября?
Пэйн замолчал. Я видел, как он подавляет желание объяснить, что октябрь не сезон для кондиционеров, отопление уже включено и ни один здравомыслящий житель Вашингтона не включает кондиционер в октябре при наружных пятидесяти пяти градусах.
Все это правда. Но ответить нужно коротко.
— В октябре в Вашингтоне кондиционеры не используют. Работает отопление. Температура внутри была семьдесят — семьдесят два градуса.
— Хорошо, — сказал я. — Но Уорд скажет: «Вы не знаете точно.» Что вы тогда ответите?
— Я не знаю, включал ли кто-то кондиционер в октябре. Но я знаю, что при включенном отоплении и наружной температуре пятьдесят пять градусов температура в квартире с закрытыми окнами от семидесяти до семидесяти пяти. Это подтверждается замерами, проведенными мной двадцать девятого октября.
— Так уже лучше. Но слова «не знаю» надо убрать. Начинайте с того, что знаете. «Я провел замеры температуры в квартире двадцать девятого октября. Результат семьдесят один градус при работающем отоплении. Кондиционер выключен.»
— Но…
— Никаких «но». Только факты. Замер. Число. Дата. Если Уорд хочет доказать, что кондиционер работал в октябре, пусть доказывает. Не помогайте ему.
К девяти вечера Пэйн отвечал лучше, короче, четче, хотя сильно устал. Тридцать лет академической привычки не ломаются за два вечера. Перед уходом он стоял у стола и смотрел на контейнер с мухами.
— Знаете, агент, — сказал он, — мои мухи не нервничают перед выступлением. Им все равно, кто на них смотрит. Они просто делают то, что запрограммировано миллионами лет эволюции. Мне бы так.
— Вы тоже запрограммированы, — сказал я. — Тридцать лет исследований. Просто их программа эволюции длиннее вашей.
Пэйн привычно усмехнулся. Выключил лампу. Мухи в контейнере замолчали, в темноте они не жужжат.
На третий вечер я привел Дэйва. Нарочно не предупредив Пэйна.
Дэйв сел в углу, скрестив руки, с лицом скептика из первого ряда присяжных. Я начал допрос.
— Доктор Пэйн, сколько раз вы давали показания в уголовном суде?
Пэйн посмотрел на Дэйва. На меня. Выпрямился на стуле. Руки держал на коленях, ладонями вниз.
— Это первый раз.
— Первый раз. И вы хотите, чтобы суд принял ваши выводы как научное доказательство?
— Мои выводы основаны на биологии Саркофага карнария, серой мясной мухи, изученной на протяжении ста двадцати лет, начиная с работы Бергере тысяча восемьсот пятьдесят пятого года. Это не мое мнение, это наука.
Коротко. Четко. Повернулся к Дэйву, не ко мне.
— Могла ли колебаться
