что она крепко заснула в его любящих объятиях. Ведь правда же, да? Она только спит? Но Гарольд знал, что это не так. Ага дрожащими руками нежно поглаживала безжизненное и одновременно безмятежное лицо девочки. Снег и иней покрывали ее черные, спутанные ветром волосы и ее голые руки, будто морозу было не под силу проникнуть сквозь тонкую кожу. Ничто не защищало ее, ничто не приносило облегчения от этого жуткого холода. Рыдания Аги превратились в шепот, она тихо говорила что-то на ухо дочке, словно пытаясь разбудить ее, и делала это так нежно, как может только мать. И тогда Гарольд, поддавшись порыву, взял в свои руки ладошку Киримы. На этот раз он ее не выпустит, несмотря на кожу, пронизанную холодом куда более страшным и лютым, чем бушующие вокруг снег и ветер. Но горе Гарольда было лишь отголоском, отражением боли остальных членов семьи. Он вновь посмотрел на Кириму, лежащую на руках отца; мать продолжала целовать и шептать ласковые слова ей на ушко, а по щекам брата текли и тут же замерзали слезы.
Непослушными пальцами Гарольд расстегнул шубу, снял ее и, даже не пытаясь сдержать дрожь, бережно накинул на обнаженные плечи Аги.
Кирима
Погребальный обряд длился несколько дней; рыдания сменялись песнопениями, затем наступало долгое безмолвие. Поход на север был отложен. Все это время ни на минуту не прекращалась метель. Снег казался более тяжелым, чем обычно; он падал вертикально, и даже ветру было не под силу это изменить.
Крохотное тело Киримы обернули шкурой карибу, которую Ага с любовью украсила цветной вышивкой, и водрузили на нарты. Амак сел рядом, и в полной тишине сани заскользили вниз по склону; остальные обитатели лагеря вереницей потянулись следом. Вскоре поселение скрылось из виду.
Амак с сыном лопатами начали копать могилу в девственно-чистом снегу и остановились лишь тогда, когда металл звякнул о сапфировый лед припая. Затем Амак бережно снял с саней завернутое в шкуры тело дочери. Ага и Уклук подошли к нему и протянули руки, чтобы помочь держать Кириму. Гарольд и Мэри-Роуз отступили назад к толпе соседей, чтобы не мешать их горю, но Амак, бросив на них пристальный взор, жестом подозвал подойти ближе. Мэри-Роуз заметила, как Гарольд смотрит на нее в поисках поддержки, но отвела глаза. Она знала, что, встретившись взглядом с мужем, уже не сможет сдержать рыданий, которые ей с таким трудом удавалось подавлять. Никто из семьи и никто из соседей не плакал, и ей не хотелось быть первой. Супруги медленно сделали шаг вперед и встали рядом с семьей Киримы. Остальные жители лагеря смотрели им в спину, но Грейпсы этого не замечали.
Мэри-Роуз с трудом удержала готовый вырваться наружу всхлип; ей хотелось закричать, разразиться плачем, убежать подальше, но нужно было проявить стойкость. Она не должна была давать воли чувствам. Пришлось подойти и положить руки рядом с руками Гарольда, Амака, Аги и Уклука на темную оленью шкуру, под которой покоилось безжизненное тело девочки. Мэри-Роуз ощутила под пальцами невесомый сверток и заставила себя представить, что внутри него нет ничего, кроме одеял, а в толпе наблюдающих за ними людей вдруг мелькнет любопытное улыбающееся личико Киримы. Но нет, ее уже никогда не будет рядом. Никогда больше МэриРоуз не доведется услышать ее звонкий голосок, когда малышка приходила будить их по утрам, не доведется смеяться над ошарашенным выражением ее лица, как тогда, когда ей рассказали, какого цвета гортензии… Не доведется наблюдать, как она возится в снегу с Нат-тиком, не доведется ловить ее зачарованный взгляд, который пробуждал столько воспоминаний… МэриРоуз содрогнулась от боли, голова закружилась, грудь ее сдавило тисками, почти невозможно было дышать. Казалась невыносимой сама мысль, что эти блестящие глаза, каждый миг готовые вобрать в себя весь окружающий мир, сейчас закрыты черным мехом и обречены вечно созерцать лишь беспросветную темноту. МэриРоуз охватила ярость; в тот миг она всей душой ненавидела жизнь. Вопросы, мучившие ее столько лет, вновь всплыли на поверхность, подобно обломкам былого кораблекрушения, погребенным под темным слоем воды и вязких водорослей. Как случилось, что такая старуха, как она сама, – бессильная, печальная и сломленная – продолжает существовать, а эта маленькая девочка – хрупкая и полная надежд – уже не сможет вырасти, делать ошибки и падать, вновь подниматься, учиться, взрослеть, влюбляться, осуществлять свои мечты, иными словами, просто жить? Мэри-Роуз ощутила такую же реальную боль, как боль от потери сына в ту бурную ночь, боль от понимания, что он никогда больше не откроет глаза… Ее руки непроизвольно затряслись, словно сверток весил многие тонны и его было не удержать. А может, она пыталась изо всех сил удержать Дилана? И Мэри-Роуз рухнула на снег. Но в этот самый миг все встали на колени, чтобы опустить маленький сверток в могилу, и никто не обратил на Мэри-Роуз внимания.
Гарольд помог жене подняться, и Мэри-Роуз подставила лицо холодному ветру, чтобы он осушил все-таки прорвавшиеся наружу слезы. Амак подошел к Грейпсам и протянул лопату. Гарольда при виде этого небольшого железного заступа охватила паника, но в глазах убитого горем отца стояло лишь отражение его собственного горя, и он без колебаний взялся за рукоять. Чувствуя на себе внимательные взгляды жителей, Гарольд воткнул лопату в нетронутый снег. Казалось, этот снежный ком весит намного больше, чем должен. Грейпс на миг задержал лопату над глубокой ямой, не решаясь сбросить снег вниз. В этой яме покоилось то, что сам он не осмеливался похоронить. Амак подошел ближе, бросив на друга скорбный взгляд. Гарольд ощутил свою вину: разве не ему следовало сейчас утешать этого человека?
Амак положил свою руку рядом с рукой Гарольда и кивнул. И тогда, наконец, Грейпс повернул лопату, и комья снега, впитавшего в себя тяжкое бремя прошлого, опустились на сверток. Гарольд знал, что в эту минуту он хоронит в сапфирово-синей могиле не только Кириму, но и своего сына, чье тело ему так и не довелось предать земле.
Старуха
Гарольд и Мэри-Роуз проследовали за процессией до шатра Амака и Аги. Вокруг умирающего пламени костра в центре помещения собралось все население лагеря. Несмотря на такое количество народа, в шатре было холодно, но никто не взял на себя труд подкинуть дров в очаг или поворошить угли железной кочергой. Грейпсы уселись рядом со старухой, которую всего лишь пару раз видели в поселке. Ее темная кожа сливалась с пеплом костра; морщины так сильно избороздили лицо,
