нерасторжимом объятии.
На бескрайней равнине задул ледяной вихрь, от него пресекалось дыхание и стыло лицо. Под резкими порывами ветра густая серая шерсть собак ерошилась из стороны в сторону, а доски нарт жалобно скрипели. Гарольд зарылся в одеяла, которые Амак набросил ему на ноги, но холод проникал во все щели. Снаружи на милость непогоды оставалась лишь узкая полоска кожи между шапкой и шарфом.
Гарольд обратил внимание, что Амака, казалось, метель совершенно не волновала. Его цепкий серьезный взгляд был устремлен в сторону горизонта, хотя при этом от его внимания не ускользали снежные заструги и трещины во льду – они то и дело возникали прямо по ходу нарт, но собаки с поразительной ловкостью обходили препятствия. Гарольд задался вопросом, о чем может сейчас думать Амак. За все эти дни он не уронил ни единой слезинки, не издал ни единой жалобы или упрека, лишь бесконечная печаль навсегда поселилась в его глазах. Гарольд собрался заговорить, но Амак его опередил.
– Мы сейчас подъезжаем к самой узкой части берегового льда, – сказал он, мягко придерживая поводья, чтобы упряжка сбавила ход. – Скоро будем на месте.
В это мгновение их взору открылась тонкая полоска моря, практически черного цвета, тянувшаяся вдоль всего горизонта. Амак что-то крикнул, и собаки свернули вправо. Лед здесь казался более тусклым и пористым, его испещряли многочисленные трещины.
– Приехали! – крикнул Амак, с силой потянув поводья.
Собаки плавно затормозили, и нарты остановились на голубоватом льду. Гарольд совершенно окоченел. Шарф, закрывавший нос и подбородок, обледенел от дыхания и встал колом. Амак быстро скинул одеяла и одним прыжком соскочил с нарт. Гарольд последовал за ним.
– Отсюда придется идти пешком, – сообщил Амак, освобождая собак от упряжи.
Гарольд совсем близко увидел море, почти сплошь усеянное сотнями льдин и айсбергов, неторопливо отделявшихся от гигантской платформы припая, по которой они сейчас шли. Амак снял с нарт пару больших сумок, несколько ящиков и пластиковых ведер. Грейпс подошел и взвалил на спину одну из сумок. Она была тяжелой, но Гарольд справился. Затем рыбаки зашагали по ледяному покрову, а вокруг них радостно вились собаки.
Гарольд обратил внимание, что поверхность под ногами отличалась от той, что окружала лагерь, – она была куда тверже и едва покрыта снегом. Настырный морской бриз вихрями змеился по равнине, обнажая скользкий отполированный лед.
Через полчаса Амак остановился.
– Вот здесь, – произнес он, сильно топнув пяткой по льду.
Вибрация льдины передалась Гарольду, пройдя от ног до головы. Страшно было подумать, чтó с ними случится, если лед проломится прямо в эту минуту.
Амак достал небольшую лопату и принялся раскапывать тонкий слой снега вокруг. Сняв свой рюкзак, Гарольд тоже достал лопату, чтобы включиться в работу. Взяв инструмент в руки, он понял, что это та самая лопата, которой рыли могилу для Киримы.
Вскоре образовалось окно голого льда, напоминающее мраморную глыбу с прожилками. Амак ударил лопатой по поверхности, раздался глухой звук, и большой пузырь воздуха, застывший подо льдом, взорвался сотнями жемчужных капелек.
– Лучше отойди в сторонку, – посоветовал Амак, доставая из сумки топор. – Это самая опасная часть работы.
Грейпс отступил на несколько шагов назад и встал рядом с отдыхавшими на снегу собаками. Амак занес топор и нанес удар такой силы, что весь лед под ними загудел. Собаки проснулись и беспокойно заскулили. У самого Гарольда по спине побежал холодный пот. Он понял, что совершенно не представляет, что делать, если Амак провалится в воду. Быстро опустившись на колени, Грейпс порылся в куче инструментов в своем рюкзаке и убедился, что среди них есть веревка. Это его слегка успокоило. Вновь раздался хлопок, и несколько острых ледышек отлетело в сторону. Гарольд подошел ближе с веревкой наготове. Амак размахнулся, и топор наконец пробил толстый слой льда; он треснул, и из отверстия немедленно начала сочиться вода, вскоре покрывшая всю расчищенную поверхность. Понемногу Амак расширил прорубь до метра в диаметре – по его словам, это более чем достаточное пространство, чтобы удить вдвоем без помех. Гарольд отложил в сторону веревку и взялся за лопату, чтобы помочь другу вытащить плавающие на поверхности крупные обломки льда.
– Теперь можно заняться рыбалкой, – промолвил Амак.
Амак и Гарольд достали из сумок удочки. Они казались игрушечными, и Гарольду сразу вспомнилась крохотная удочка, выпавшая из корзинки Киримы в первый день их знакомства. Усевшись на пластиковые ведра у проруби, рыбаки надели на крючки куски липкой наживки, сделанной из китового жира; Амак вез ее завернутой в тряпку. Наконец, они опустили леску в воду.
Медленно тянулись часы, казавшиеся еще более долгими из-за сильного ветра, – тот задувал без передышки, немилосердно пытаясь прогнать рыбаков; они лишь следили за тем, чтобы держать удочки ровно. Вода в проруби была такой темной, что Гарольд, как ни старался, не мог разглядеть наживку ни на одной из двух удочек. Это была мрачная неведомая бездна, колодец, способный поглотить любое живое существо. Мысли Гарольда вновь обратились к Кириме. Его взору представилось, как она сидит на одном из этих пластиковых ведер и своими живыми глазами высматривает какую-нибудь чрезмерно доверчивую рыбешку, готовую клюнуть на пляшущий крючок. Гарольду вспомнился тот день, когда он впервые взял с собой на рыбалку Дилана. Тогда сынишке было чуть больше пяти лет. Гарольд не удержался от улыбки: мальчик едва мог высидеть пару минут с маленькой удочкой, которую сделал для него отец, так что ему пришлось ограничиться тем, чтобы просто смотреть, как ловит Гарольд. В памяти всплыло, как крепко он держался ручками за борт лодки и как пристально смотрел на воду огромными глазами, – казалось, в них плещется целое море, – в надежде увидеть хоть мельком какое-нибудь подводное чудище…
Удочка в руках Гарольда дернулась. Он заглянул в прорубь, чтобы посмотреть на рыбу, которая села на крючок, но ничего не заметил; это был всего лишь порыв ветра. Ведро под ним задрожало – а может, дрожал он сам? Ему вспомнилась метель, сотрясавшая лагерь в тот день, когда не стало Киримы, и он представил, с какой ураганной силой мог дуть ветер на этой бесприютной равнине, где негде укрыться… Гарольд так и не узнал, как погибла девочка, и не осмелился задать этот вопрос Амаку. Сам он очень страдал от чужого любопытства, когда весь городок наперебой выспрашивал у него подробности, а его ответы лишь усугубляли чувство вины и ненависть к себе. И тут Амак заговорил сам:
– Я не успел спасти ее, понимаешь? – Казалось, он полностью поглощен движением удочки. – Она всю дорогу просила, чтобы ей дали самой сделать
