что непонятно было, где прячутся глаза. Сгорбленная, как коряга, она съежилась под горой шалей и накидок; ее отрешенный взгляд был обращен на огонь, и казалось, что она никого вокруг не замечает.
Все собравшиеся тоже смотрели на костер, включая Амака, Агу и Уклука, которые расположились по другую сторону очага, перед соседями; их лица были погружены во тьму, лишь изредка озаряемую красноватыми всполохами огня. Не было нужды задаваться вопросом, о чем они думают, – Гарольду и Мэри-Роуз были слишком хорошо знакомы эти горькие мысли. Мэри-Роуз вновь почувствовала, что задыхается при воспоминании о том, как темный сверток скрылся под слоем снега. На могиле не оставили никакого знака, указывающего на то, что здесь покоится тело Киримы. Всего лишь позволили снегу падать, постепенно сглаживая отметины на потревоженной целине, пока это место не сравняется с остальной поверхностью долины – белой, холодной и безжизненной. На обратном пути Мэри-Роуз оглянулась и уже не вспомнила, где именно похоронили девочку. Она просто исчезла, поглощенная необъятным морем застывшей воды, тем же самым морем, которое поглотило и их сына. Мэри-Роуз почувствовала, что слишком сильно сжимает пальцы мужа, и отдернула руку. Гарольд обернулся, но она отвела глаза и посмотрела на костер, где в безумной пляске беспорядочно метались языки пламени; Мэри-Роуз изо всех сил старалась удержать подступившие слезы и не зарыдать.
И в эту секунду ее ушей достиг какой-то гортанный, еле слышный звук. Вначале Мэри-Роуз решила, что это злобный ветер завывает в складках чума, но звук тянулся слишком долго, на одной ноте, и незаметно усиливался. Повернув голову, Мэри-Роуз поняла, что его издает сидящая рядом старуха. Ее губы не шевелились, но, вне всяких сомнений, именно из ее горла исходил этот протяжный стон. В застывших глазах старухи отразился золотистый блик – слеза словно вобрала в себя знакомый Мэри-Роуз желтоватый свет и медленно стекла по глубоким бороздам морщин. Голос набрал силу и заполнил весь шатер. Мэри-Роуз вдруг показалось, что взгляды всех присутствующих обратились на нее, как натянутые луки. Супругам никогда не доводилось слушать такое горловое пение. Оно не походило ни на одно знакомое звучание; скорее, это был глухой резонирующий тон, некая примитивная нутряная каденция, рождающаяся в самой глубине души. Мэри-Роуз почувствовала, что ее разум заблудился в какой-то вязкой паутине, завороженный гипнотическим ритмом; песнопение заставляло вибрировать предметы и тела, словно они сделаны из стекла… Все, что Мэри-Роуз с таким трудом удавалось удерживать внутри, в жестких границах собственного «я», вдруг покрылось трещинами и обернулось темным камнем, изъеденным временем и ядовитым отчаянием. Все тело Мэри-Роуз содрогнулось; она поняла, что более не в силах сдерживать колотившую ее дрожь. Гарольд попытался успокоить жену, но от его прикосновения дрожь лишь усилилась.
Внезапно к пению старухи присоединилась Ага. Ее нежный голос, казалось, идеально слился со звуками, издаваемыми старухой, но и сейчас песнь звучала слишком хрипло, слишком гортанно, слишком безыскусно и мрачно. А потом вступил и Амак, и постепенно, уже в три голоса, все громче и громче нарастало это странное гудение. Затем его подхватил Уклук, за ним – сидевшие рядом женщины. Звучание усиливалось, заполняя пространство тяжелой вибрацией; к нему подключались все новые голоса. Глухое пение становилось удушающе сильным и монотонно повторяющимся, будто гигантское сердце билось все чаще и чаще. В нем был и рев волн, и ветер, срывающий листву с деревьев, и хлещущий по стеклу дождь, и оглушительные раскаты грома. У Мэри-Роуз закружилась голова, по затылку стекал холодный пот, а на грудь навалилась невыносимая тяжесть. Она чувствовала, что тонет в этом грохоте, в этих голосах, словно настроенных разрушить что-то внутри нее, толкнуть ее в темную бездну. Необходимо было срочно выбираться отсюда.
Мэри-Роуз выпустила руку мужа, вскочила на ноги и, поддавшись порыву, бросилась вон из чума. Ее сапоги сразу же увязли в глубоком снегу, как в смоле. Выйдя за пределы лагеря, она побрела вперед по равнине; затем зрение затуманилось, и Мэри-Роуз рухнула на снег. В отчаянии она расстегнула шубу: ей нужен был воздух, нужно было сорвать с себя все, что душит и давит. И тогда вдали она увидела его. Свой дом. Такой же пустой, темный и одинокий, как и она сама. Мэри-Роуз закричала.
Она кричала, раздирая горло, выплескивая из себя тьму, которую больше была не в состоянии удерживать. Боль распадалась на куски, как старый обугленный ствол, как цветочный горшок, разлетевшийся вдребезги на полу. Потоками полились слезы, освобожденные от крепких оков горя, – они горели, словно были сотворены из огня, таившегося в слезе той старухи…
Мэри-Роуз зарылась руками в снег. Влага и холод въелись в ее тело, пронизывая его до костей, но это нельзя было даже сравнивать с той болью, что сжимала ее сердце. В ушах стояло эхо давних раскатов грома, которые в ту ночь сотрясали хрупкие окна квартиры в СанРемо, и ослепительный блеск молний, освещавших пол, покрытый черепками, землей и опавшими лепестками. Она вновь ощутила запах земли, смешавшийся с запахом моря – гнилостным, влажным, соленым. Кто-то вновь крепко обнял ее, как и в ту ночь, когда рухнул ее мир; она вдруг почувствовала холод от мокрой одежды, и аромат морской соли, и вкус слез. Это Гарольд, снова Гарольд ее обнимал. Внезапно Мэри-Роуз, словно посмотрев на себя со стороны, осознала, как вырывается наружу гнев, который она столько лет пыталась держать в узде.
– Уходи! Дай мне остаться с ним! – крикнула Мэри-Роуз, схватив мужа за край шубы и исступленно нанося удары. – Я ненавидела тебя! Я ненавидела тебя за то, что ты посмел вернуться один!
Гарольд сохранял стойкость, как и в ту самую ночь. Он старался стерпеть и удары ее кулаков, и ее крики, и ее боль, как каменный мол выдерживает яростные атаки волн.
– Я больше не могу! – вымолвила она между всхлипами. – Он был таким маленьким…
У Мэри-Роуз не осталось сил на удары. Ей почудилось, будто они с мужем перенеслись из ледяной пустыни в их прежнюю квартиру в Сан-Ремо и обреченно лежат на каменной плитке пола. Все ее тело содрогалось от рева бури, от этих песнопений, чье звучание рвет в клочья мрак; эта тьма долгие годы пожирала ее изнутри, отравляла ее смрадным ядом глубокой злобы и обиды, а сейчас она покидает Мэри-Роуз, растворяясь вместе с болью в светлых слезах, льющихся из ее глаз.
Гарольд чуть сильнее сжал ее руку и почувствовал, что тело жены – словно ослабла туго натянутая пружина – медленно оседает на снег. И тогда Мэри-Роуз успокоилась, а слезы застыли инеем на
