и если имеют доказательства или свидетелей каких-либо порочных и злых деяний здешних, чтобы заявили о них тут же, благо собралось все поселение, а также немало посторонних. Он ответил, что сам введен был в заблуждение (как теперь убедился), потому и сбивал с толку других. Вот и весь ответ, какого от него добились, и никто его сторону не принял; а Биллингтон и прочие, кого назвал он, все отрицали и заявили, что он их оболгал, что силился втянуть их то в одно, то в другое, да только они не соглашались, хотя на собрания свои ему иной раз удавалось их зазвать. Стали затем разбирать его обман касательно устройства церкви: и как заверял он, будто во всем он с нами одних мыслей, и какой, в день приезда своего, изложил символ веры и заявил, что не почитает себя священником, пока не посвятили его заново, и т. д. А теперь вступил с нами в борьбу, откололся и других увлек за собой; и намеревался (будучи посвящен епископом) совершать таинства, ни словом не уведомив нас ни как должностных лиц, ни как братьев своих. Кончилось тем, что он во всем был уличен, залился слезами и признал себя «закоснелым в грехах, а грехи свои столь тяжкими, что едва ли будет ему от бога прощение, что исполнен всякой скверны и т. д. и столько причинил зла, что искупить его невозможно; что всё против нас написанное было ложью и по словам и по сути». И всё это говорил он пространно и с обильными слезами.
После суда обоих приговорили к изгнанию из поселения; Олдому велели удалиться немедленно, однако жене его и детям дозволили остаться на зиму или дольше, пока не обоснуется он на новом месте. Лайфорду позволили оставаться еще 6 месяцев. Это означало, что его могут помиловать, если все это время будет вести себя хорошо и раскаяние его окажется искренним. Лайфорд признал, что наказание было куда меньше, чем он заслуживал.
Затем покаялся он всенародно в церкви, пролив еще больше слез. Вот это покаяние, записанное слышавшими его очевидцами. Он признал, «что поступал очень дурно, что чернил и клеветал, надеясь, что большинство за ним пойдет и ему удастся силой одержать верх». И что на совести его могла быть кровь невинных, ибо неведомо, какие беды произошли бы от его писаний, и слава богу, что они перехвачены. Что он неустанно собирал всё, что говорилось дурного, но закрывал глаза и уши, дабы не видеть и не слышать хорошего; и если бог судил ему скитаться, подобно Каину, то это будет справедливо, ибо он так же грешил завистью и злобой против братьев своих. И признал, что причиною его поступков были 3 вещи: гордость, тщеславие и себялюбие. И много еще к этому добавил с великим сокрушением.
И вот о нем снова стали думать хорошее, видя такое раскаяние; а диакон Сэмюел Фуллер и другие мягкосердечные люди так были его раскаянием и сокрушением тронуты, что готовы были на коленях испрашивать ему помилование.
Но всего более поразило нас и должно поразить всех, кому станет это известно (ибо редко случается наблюдать подобное), что месяц или 2 спустя, несмотря на все признания и покаяние в присутствии церковной общины и всех жителей, все слезы и самобичевание перед лицом бога и людей, снова принялся он оправдывать свои поступки.
Ибо он втайне написал 2-е письмо в Англию к пайщикам, подтверждая все прежде им написанное (кроме некоторых вещей, которые могли быть для них неблагоприятны); письмо это, поскольку оно короче первого, я здесь приведу.
Достойные государи мои, хотя мерзость дел моих следует бросить мне в лицо, дабы я, устыдясь, навсегда умолк, решился я еще раз к вам писать, дабы не повредить истине, а вы не пребывали в заблуждении и неправедные дела не вершились и далее с великой наглостью. Признаю прежде всего, что изрядную проявлял нескромность в некоторых личных письмах своих к друзьям касательно приезда сюда и тому подобного; отнюдь не пытаюсь оправдываться, хотя побудило меня к тому коварство иных людей, как здесь, так и у вас, преследующих собственные цели. Однако душевно раскаиваюсь и вину свою признаю, во славу божию и к моему посрамлению. Письма мои были перехвачены губернатором, и за них приговорен я к изгнанию. Если бы не уважение, которое к вам питаю, и некоторые личные причины, я возвратился бы в Англию на пинассе; ибо не намерен здесь оставаться, если не получу от вас лучшего вознаграждения, чем имею от церкви (как они себя именуют). Отъезжая сюда, готовился я терпеть лишения, а потому бодро стану переносить здешние условия, хотя они поистине жалкие; а жалованье меняли уже раз десять. Полагаю, что письма мои или хотя бы списки с них до вас дошли, ибо так здесь говорят; а если дошли, то прошу заметить, что писал я одну лишь истинную правду и мог бы доказать это любым нелицеприятным людям, сколько бы ни старались всё затемнить, что некоторые и делают здесь весьма дерзко; да и многое другое находится здесь в большом беспорядке. Не хотел я далее распространяться, если бы многие бедные души, о коих забота лежит отчасти и на вас, не были лишены средств к спасению. Ибо церковь существует здесь для тех, кто составляет лишь малую часть поселенцев, но пастырство присвоили они себе, утверждая, будто господь не назначил никаких священников для обращения тех, кто оказался за оградой, так что иные из этих несчастных слезно мне жаловались; я же обвинен был в том, что проповедую для всех. А по правде сказать, здесь с самого их приезда богослужений не было, кроме разве таких, какие любой из вас мог бы совершить, сколько бы они ни утверждали обратное; но они и тут лукавят, как во многом другом. Не стану переходить границы, какие себе поставил, и на этом кончаю, пока не будет вестей от вас, если поспеют они в отведенное мне время,
и остаюсь неизменно ваш
Джон Лайфорд, изгнанник.
Авг. 22-го, 1624.
На некоторые пункты этого письма дали мы краткие ответы, но более на прежние его письма. Вот главное, что было сказано: что если бы божественный промысел не дал нам в руки эти письма (как прежние, так и последнее), были бы мы обмануты, преданы, оклеветаны и погублены, так и не узнав, кем и за какие вины. И одного только желаем по справедливости: чтобы выслушали наши правдивые слова в защиту
