бусин и медленно и торжественно протянул их рыбакам. Индейцы удивились подарку и восторженно слушали стук бусин друг о друга, когда ожерелья складывали. В обмен на подарок Нарваэс получил приглашение в индейскую деревню, но, поскольку одни были слишком больны, чтобы идти, а другие не доверяли индейцам, с ним отправился только небольшой отряд здоровых – не более пятидесяти или шестидесяти человек.
Мы шли за Нарваэсом по узкой тропе, прорезавшей зеленую чащу по прямой, словно шрам. Тропа привела к деревне из дюжины хижин, расположенных вокруг земляной насыпи вроде той, что мы видели в Апалаче. Трое мальчишек бегали наперегонки на ходулях, подгоняемые криками товарищей, несколько женщин растирали красную краску на оленьей шкуре, растянутой на треугольной раме, а две юные девушки по очереди толкли что-то в ступе. В воздухе пахло рыбой и дымом, и это сочетание в нашем жалком состоянии казалось особенно мучительным. Пока мы шли к деревенской площади, женщины и дети отрывались от дел и смотрели на нас. Касик, старик с тяжелыми веками и отвисшими мочками ушей, ожидал нас. Часовые заранее предупредили его о нашем появлении. На нем была мантия из куньего и горностаевого меха, края которой он держал в руках, чтобы они не волочились по земле. Его приближенные, вооруженные копьями, украшенными перьями, разглядывали нас, стоя на месте.
Склонив голову, Нарваэс протянул касику несколько колокольчиков и длинную нить желтых бусин. Вождь, медленно кивнув в ответ, принял дары, а потом снял с себя великолепную мантию и вручил ее Нарваэсу, который тут же накинул ее на себя. Деревня, на миг замершая, вернулась к жизни. Дети продолжили игру, женщины вернулись к ступам молоть кукурузу, а мужчины предложили нам сесть. В деревьях ворковали горлицы. Вперед вызвали Пабло, пленника и переводчика Нарваэса. От него мы узнали, что касика зовут Эчоган и что он правит этой деревней и двумя другими на некотором расстоянии вдоль берега. В ответ Нарваэс сказал Эчогану, что он – посланник могущественного, невообразимо могущественного короля. По его словам, он прибыл в эти земли как друг, чтобы научить индейцев всему, что известно ему и его христианским братьям, но сейчас ищет своих товарищей, с которыми разделился.
– Вы видели в этих местах людей, одетых как мы? – спросил он.
– Нет, – ответил Эчоган. – Вы потеряли своих братьев?
– Они ждут нас на кораблях. Возможно, вы видели проплывающие корабли?
– Нет.
Касик какое-то время молчал. Потом его взгляд на мгновение скользнул с Нарваэса на помощников, стоявших за его спиной.
– А ваш могущественный король придет вам на помощь? – спросил он.
Признаться, что его могущественный король понятия не имеет, где он находится, означало бы для Нарваэса принизить себя, поэтому он предпочел соврать.
– Разумеется, – ответил он. – Как только получит весточку от нас.
Потом Нарваэс спросил касика о близлежащих реках. Эчоган рассказал ему, что в нескольких лигах к западу от деревни течет широкая река, которая на его языке называется Великая река. Это известие вселило в нас надежду. Какая еще великая река могла быть в этих местах, кроме Рио-де-лас-Пальмас? Наконец-то мы были рядом с Пануко.
Касик предложил нам рыбу, тыквы и напиток, сделанный из перебродивших фруктов. Людям, которые оставались на берегу, он отослал корзины с провизией. Во всех отношениях он вел себя как радушный хозяин, почтив нас своим присутствием до заката, когда к нему прибыли гости из соседнего племени, и они ушли в свой храм до конца вечера.
Теперь, оставшись одни, мы разбились на небольшие группы и стали греться у костров. Мысль о том, что мы скоро достигнем порта, дала людям повод мечтать о том, чем они займутся, когда мы будем там. Диего сказал, что хочет принять горячую ванну.
– Только представьте себе это ощущение, когда мыло касается кожи, – сказал он.
Кабеса-де-Вака был готов удовлетвориться бумагой и чернилами, чтобы написать своей жене. А Дорантесу хотелось услышать хорошую музыку. Все скрипки в отряде, включая принадлежавшую монахам, лишились струн, которые были использованы для того, чтобы привязать паруса к мачтам. По его словам, он больше всего скучал по музыке. Кастильо тоже собирался что-то сказать, но в этот момент в его руку ударил камень.
Прежде чем я успел обернуться, чтобы посмотреть, откуда он прилетел, другой попал мне в голову. Боль оказалась такой резкой, что у меня перехватило дыхание, а все остальные чувства притупились. Я упал на колени и прикрыл голову руками. Третий камень упал в костер, взметнув высоко вверх яркие искры. В тот момент, когда я вскочил на ноги, чтобы поискать укрытие, нотариус поднял мушкет и выстрелил. Один из наших индейских хозяев упал на землю, с громкими криками схватившись за ногу. Ошарашенные шумом и дымом, остальные отступили.
Нарваэс вышел из хижины, которую отвел ему для ночлега индейский вождь.
– Что случилось? – спросил он.
Индейцы тут же его заметили и начали кидать камни.
– К плотам! – заорал он.
Мы побежали обратно к берегу под градом камней. Наше внезапное возвращение встревожило тех, кто оставался на берегу, и они быстро организовали оборону, но мы были в скверном положении. Лошадей, которые дали нам такое преимущество в бою на Рио-Оскуро, больше не было, а пороха и пуль для остававшихся у нас пяти мушкетов было мало. Многие из нас были ранены: у Нарваэса была ссадина на лбу, Кабеса-де-Вака потирал ушибленный локоть, один из плотников сломал ногу, а я сам чувствовал, что на голове у меня наливается шишка. В довершение бед, несколько человек пропали, включая двоих людей Дорантеса. Индейцы возвращались в ту ночь дважды, бросая камни и пуская стрелы в нас, а мушкетеры и арбалетчики держали их на почтительном расстоянии, насколько могли. Всю ночь мы ждали отставших, но они не вернулись.
Мы были вынуждены выйти в море с первыми лучами солнца, работая веслами изо всех сил. Судьба пропавших товарищей, чувство вины за то, что мы их бросили, и мысль о возможной гибели на плотах угнетали нас, подталкивая к ссорам. Всем хотелось знать, почему Эчоган и его племя, которые поначалу были так щедры, так неожиданно и необъяснимо обратились против нас.
– Возможно, мы оскорбили их, – предположил отец Ансельмо.
– Чем, святой отец? – удивился Дорантес. – Мы даже не подходили к их храму.
– Разве мы им что-то сделали? – бурчал Руис. – Никто ничего не сделал. Просто таковы все язычники. Поглядите, что они со мной сделали, – он указал на впадину, темневшую на месте его левого глаза, умалчивая о том, какую роль он сам сыграл в этом происшествии.
Сейчас, вспоминая о тех событиях, немало поразмышляв о произошедшем
