более темного серого цвета. Изнуряющий зной последних двух недель наконец отступил, но это было слабым утешением для двоих пассажиров нашего плота – сапожника из Сеговии и арбалетчика с Сицилии, которые горели в лихорадке. В Устричной бухте они были еще здоровы, но путешествие на плоту ослабило их, и теперь они лежали на дальнем краю суденышка, иногда пользуясь ночным горшком, а иногда беспомощно ходя под себя. Это было ужасное зрелище и жестокое напоминание о болезни, которая последовала за нами из Флориды.
Дорантес сидел на другом конце плота, подальше от больных, и время от времени дремал, но Диего бодрствовал весь день, вырезая маленьких птичек. Меня поражало, что дворянин вроде него может так хорошо работать руками.
– Где вы этому научились? – спросил я у него.
Нож замер в воздухе. Диего поднял голову.
– Сам научился, – ответил он.
– Вы уже сделали двух птиц, – сказал я. – Зачем нужна третья?
– Это будет старший брат тех двух, – ответил он с легкой улыбкой.
Я взял воробьев в руки. Как же ловко он вырезал их клювы и хвостовые перья! Как же живо выглядят глаза! Не будь Диего дворянином, он мог бы стать художником.
– У меня есть братья, близнецы, – произнес я, обращаясь скорее к себе, чем к Диего.
Всплыло воспоминание, похороненное в самом дальнем уголке памяти: мы гуляли по берегу Умм-эр-Рбии, возвращаясь домой после похода в мечеть, где я молился о здоровье отца. Яхья устал. Он вскинул руки, прося, чтобы я взял его на закорки. Юсуф тут же заявил, что из них двоих он устал сильнее. Я поднял их обоих и отнес домой. Я все еще помнил ощущение веса их тела.
– Когда-нибудь ты их еще увидишь, – сказал Диего.
Моя тоска по Юсуфу и Яхье была настолько очевидна, что Диего ее заметил. И вместо того, чтобы оставить ее без внимания, как поступил бы Дорантес, он попытался утешить меня.
– Охала́, – ответил я. – Будем надеяться.
Это было слово ободрения на его родном языке, произошедшее от слова молитвы в моем – иншалла.
Снова встал отец Ансельмо, чтобы раздать пайки. Воды и рыбы, набранных на острове, хватило всего на несколько дней, после чего мы снова перешли на кукурузу. Мы не слишком возражали против скудных рационов. Невыносима была жажда. От нее мы ослабели. От нее мы страдали головными болями и обленились до такой степени, что, когда плот сбивался с курса, у нас не хватало сил, чтобы работать веслами, и мы полагались только на паруса. Поэтому вы можете себе представить, дорогой читатель, какое облегчение мы испытали, увидев еще один остров.
* * *
Пляж был узкий и упирался в небольшую дюну, порытую ярко-зелеными зарослями пальметто, скрывавшими то, что находилось за ней. Не было видно ни индейских троп, ни каноэ. Нужно было перейти на другую сторону дюны, чтобы поискать воду. Ссора из-за бортов углубила неприязнь Нарваэса к Дорантесу и Кастильо, поэтому на этот раз он выбрал двух других капитанов: Теллеса и Пеньялосу. Остальные должны были оставаться на берегу.
Я набрал немного хвороста, чтобы поджарить остатки кукурузы, и пошел вдоль берега в поисках крабов или устриц, но ничего не нашел. Люди рассыпались по пляжу маленькими группами, ожидая возвращения капитанов. Был слышен только скрип плотов на волнах. Исчезли даже серые и белые цапли, которых мы привыкли видеть в этих местах. Полдень давно минул, и небо уже начало темнеть, когда вернулся Теллес. Это был худощавый узкоплечий мужчина с миловидным лицом. Заговорив, он уставился в землю, словно стесняясь звуков собственного голоса.
– Дон Панфило, – сказал он, – я не нашел реки.
– Ничего?
– Нет, даже ручейка нет.
Нарваэс поджал губы, словно вновь разочаровался в одном из помощников. Но вскоре и Пеньялоса вернулся с другой стороны пляжа с той же новостью. Реки не было.
Паника охватила наш отряд так внезапно и с такой силой, что казалась мне осязаемой. Как нам выжить без воды? Квартирмейстер, не в силах больше терпеть жажду, наполнил свою флягу морской водой и, несмотря на предупреждения более опытных солдат, осушил ее до дна. С облегченным вздохом он лег на песок и закрыл глаза. Не прошло и часа, и когда викарий принимал исповедь у умирающего, квартирмейстер забился в конвульсиях. Его руки и ноги, казалось, жили своей жизнью, разбрасывая песок во все стороны. Он смотрел перед собой невидящим взглядом, а на губах выступила белая пена. Монахи пытались утихомирить его, прижав конечности к песку, но это не помогло остановить припадок. Со стороны казалось, будто он одержим демоном. Покой пришел к нему лишь тогда, когда душа покинула тело.
Когда мы несли квартирмейстера к мелкой могиле, вырытой для него, я обратил внимание, что на его поясе все еще висел туземный топорик, который он выторговал у меня в обмен на воду. Теперь квартирмейстера не стало, как и несчастной лошади, ради которой произошел обмен. Старики учат, что все мы принадлежим Аллаху и возвращаемся к Нему. Я понимал, что не должен противиться воле Аллаха. Но смерть квартирмейстера, столь внезапная и жестокая, разожгла во мне гнев. Неужели я построил плот и проплыл такое расстояние от Флориды только для того, чтобы погибнуть на пустынном острове? Неужели я обречен?
Потом серые тучи, преследовавшие нас весь день, разразились раскатами грома и поднялся ветер, устремившийся вдоль пляжа с сумасшедшей скоростью. Хороший ветер нельзя было упускать – это была возможность преодолеть большее расстояние до порта. Поэтому мы бросились к плотам и подняли якоря. Воздух был наполнен запахом нашего страха. Когда мы отплывали от берега, вспышки молний разрывали безграничный мрак вокруг нас. Мы подставили лица небесам, и, когда наконец пошел дождь, мы, открыв рты, стали ловить его капли. Словно нищие, мы поднимали к небу каждый кувшин, каждое ведро, каждый горшок, которые у нас были. Мы так долго ждали Его милости.
Мы плыли еще неделю, оставаясь, насколько могли, в пределах видимости от материка, но не видели ни малейших признаков реки. Не будучи уверенными в том, что найдем воду, мы не решались на новую высадку, хотя наши припасы постепенно истощались. Но однажды рано утром к нам приблизилась дюжина индейских рыбаков на раскрашенных долбленках, очень похожих на те, которые разломал Нарваэс. Они описали широкий круг, оценивая наше жалкое состояние и скромное имущество. Мы не видели в каноэ ни еды, ни воды, но в нашем состоянии полного изнеможения индейцы казались нам скорее ангелами-хранителями, чем людьми из плоти и крови. Мы последовали за ними к континенту.
После высадки Нарваэс достал два ожерелья из голубых
