извилистым улицам города к нашему старому дому. Я распахнул скрипучую голубую дверь и увидел маму, сестру и братьев, сидевших вокруг жаровни и евших суп. Мама уронила ложку, сестра закричала, а братья вскочили на ноги. Все они смотрели на меня, словно на вломившегося в дом чужака. Я воскликнул: «Мама! Ты не узнаешь меня?» Но она удивленно посмотрела на меня, и я понял, что заговорил с ней на чужом языке, хотя сам прежде этого языка не слышал и не знал.
Меня разбудили голоса. Руис нашел неподалеку чистый источник и принес воды для всего отряда. Несколько глотков, и я словно поднялся из бездны, в которую упал. Я сел и взял протянутую мне сырую устрицу – из осторожности костра не разводили, – после чего снова уснул.
Проснулся я от ранней утренней мороси, вымочившей мне лицо. Вокруг остальные пересчитывали все, что осталось на плоту, вытащенном далеко на берег: два мушкета и пять шпаг, два набора топоров, пил и молотков, несколько мисок, кувшинов и горшков, шкуры животных разного размера, мантия из куниц и горностаев, брошенная Нарваэсом, бусы и безделушки, немного библий и четок. Но ни еды, ни пороха и пуль, ни веревок или канатов, ни удочек или рыболовных сетей, ни палаток или постелей – ничего, что могло бы оказаться полезным для выживания на острове. Плот был в жалком состоянии. Я не отважился спросить остальных, можно ли его починить, боясь, что и сам уже знаю ответ.
В подавленном настроении я отправился за водой к источнику, но, наполняя флягу, заметил следы, ведущие от источника к индейской тропе. Я немного прошел вдоль нее, а потом из осторожности решил забраться на дерево и осмотреть окрестности сверху. Остров был довольно узкий, всего пол-лиги шириной, но в длину он тянулся на несколько лиг. Вдали между серым небом и тускло-зеленым морем темнела земля. Если бы мы каким-то образом пересекли эту полоску океана до материка, то могли бы продолжить путь к порту по суше. Со своего места я видел, что тропа ведет к деревне из примерно дюжины жилищ из тех, что можно легко разобрать и перенести на другое место. По площади сновали крошечные фигурки, занимавшиеся своими повседневными делами и не подозревавшие о том, что за ними наблюдают. Среди них бегали, как мне показалось, собаки белого и желтовато-коричневого окраса. Прежде я не видел в Новом Свете собак, и, хотя их присутствие показалось мне хорошим знаком, я решил отступить из опасения, что они могут меня учуять. Вернувшись на пляж, где все еще пытались решить, что делать с припасами, я сообщил о своем открытии.
– Остров не очень далеко от материка, – сказал я. – Но на этом плоту в его нынешнем состоянии мы не доплывем. Наверное, мы можем сходить в индейскую деревню за помощью.
– Нет, не можем, – ответил солдат Руис, гневно посмотрев на меня здоровым глазом.
В его голосе звучала властность, которая мне сразу не понравилась.
– Придется, – возразил я. – У нас нет выбора.
– Забыл, что случилось в прошлый раз, когда мы пошли в индейскую деревню? – спросил Руис. – Люди Эчогана напали на нас. И нас тогда было двести человек. А сейчас нас тридцать девять, и меньше десятка из них способны ходить, не то что драться. Мавр говорит, что видел дюжину хижин. Сколько там может быть индейцев?
– Не меньше сотни, – предположил Дорантес. – А может, и больше.
– Вот видишь? Нам туда нельзя.
– Оставаться тоже нельзя, – сказал я. – Надо найти еду и укрытие.
– А если дикари принесут нас в жертву своим идолам и съедят? – спросил Руис.
Эти слова произвели огромное впечатление на людей, и без того подавленных опасным путешествием на плоту. Эчеверрия, кузнец, чей шурин участвовал вместе с Кортесом в завоевании Мексики, начал рассказывать о полуночных жертвоприношениях идолам со злобными лицами и огромными языками. Жертв поднимали по ступеням великого храма Уичилобоса[34] и бросали на алтарь, где еще бьющиеся сердца вырывали из груди, а руки и ноги отрезали, чтобы скормить сидящим в клетках львам, тиграм и змеям. Десятки… Нет, сотни пленных кастильцев были принесены в жертву таким жестоким образом. К тому времени, когда Эчеверрия закончил рассказ, желающих даже близко подходить к индейской деревне почти не осталось.
Итак, мы провели на берегу еще одну ночь, не решаясь ни разводить огонь, ни отходить далеко друг от друга. Больные лихорадкой не могли о себе позаботиться, и после дождя их состояние только ухудшилось. К следующему утру все вымокли до нитки и дрожали от холода. Но Руис и остальные по-прежнему отказывались идти вглубь острова. Я встал и отряхнул песок с одежды.
– Я пойду один.
– Нет, – ответил Дорантес.
– Если мы останемся здесь, то погибнем, – возразил я. – Я пойду.
– Ты не пойдешь, – резко сказал он.
Его приказ удивил меня. Неужели он думал, что по-прежнему может навязывать мне свою волю? Я уже потерял всех и все, что было мне дорого. У меня оставалась лишь собственная жизнь, которую я поклялся никогда больше не доверять чужим рукам. Я не собирался нарушать данное себе обещание. Поэтому пошел прочь, чувствуя, как он смотрит мне в спину. Я почти ожидал, что он побежит за мной или даже попытается ударить, но он не сделал ни того ни другого. Стоявшие на берегу люди смотрели и ждали.
– Эстебанико! – окликнул меня Дорантес. – Если найдешь еду, принеси.
Его тон подразумевал, что это он сам послал меня в индейскую деревню.
Диего встал и застегнул пояс с висящей на нем шпагой.
– Подожди. Я иду с тобой.
– Куда ты собрался? – спросил его Дорантес.
– А ты как думаешь?
– Это слишком опасно, Тигр.
– Тебя никто не просит идти с нами.
В конце концов мы пошли вчетвером: Диего, отец Ансельмо, плотник Фернандеш и я, слуга Аллаха Мустафа ибн-Мухаммед. У Диего была шпага, а остальные заткнули за пояс топоры, выкованные в Устричной бухте. Волнистые облака висели низко над тропой, на которую все еще падали с деревьев капли утреннего дождя. Из мягкой земли под нашими ногами выползли червяки, не подозревавшие о поджидавших их ненасытных клювах. Резкий ветер продувал одежду, хлопавшую по нашим телам.
Когда мы вышли к деревне, собачий лай возвестил ее жителям о нашем появлении, и двое молодых индейцев вместе с собаками вышли узнать, в чем дело. Собаки окружили нас, рыча и скаля зубы. Меня это встревожило, но отец Ансельмо, от природы хорошо ладивший с животными, ласково заговорил с одной из собак, и та подошла обнюхать его руки. Лай затих.
Двое индейских
