мне спать не дает!
Замглавврача понял как-то по-своему, потому что изрек:
– Я смею предположить, что вы готовите некую почву по тому досадному происшествию.
– С Жанной? – не понял я.
– С Филиппом.
– Так! Подождите-подождите! Я ничего не знаю ни про какого Филиппа!
– Да! Верно! Мы все тут не знаем ни про какого Филиппа. – Геккатов хитро подмигнул. – Я просто хотел уточнить вашу позицию насчет этого. Мы все говорим, что он просто пропал без вести. Чтобы его искали вне стен Выгорайко. Вы понимаете меня?
– Я не понимаю насчет моего адвоката. То есть вы его видели? Глазами прямо? Вживую?
– Видел, конечно. Он же вам не поможет толком! Вот есть платные адвокаты, есть бесплатные, а этот, наверное, вообще вам приплачивает? Типичный наш пациент! – Евгеньевич постучал по лбу. – Не от мира сего какой-то.
Грудь заложило, к горлу подступил ком: кто-то нормальный воочию наблюдал Восьмого – значит, мне не привиделось.
Близнецы реальны!
– Но вы же сказали, что не видели, как он уходил, – хриплым голосом сказал я. – Что никто не выходил от меня! Я спрашивал вас об этом.
– Ну я правда не видел, как он уходил. Задремал за газеткой. – Геккатов пожал плечами. – Бывает. Но как он входил-то, я видел! У меня и записи с камер… – Замглавврача осекся. – То есть не с камер, конечно. Ха-ха! У нас их нет. – Краска залила лицо Игоря Евгеньевича, он поправил часы на запястье. – Записи есть… в журнале посещений. За росписью его. Вот! Да и имел честь с ним беседовать.
Я застонал и плюхнулся на стул. Покачал головой:
– Этого просто не может быть!
– А что такого? Ну пришел адвокат. Я сначала его за вас принял, надо признаться. У вас портретное сходство! После подумал, что он ваш брат или вроде того. А потом смотрю документы: фамилия другая… Немецкая какая-то или что.
– Налл?
– Вот: Налл! Что-то вы покраснели. Может, давление? Перемещайтесь в кровать.
Я, как зомбированный, перебрался со стула на кровать.
– Я тут слишком долго работаю, чтобы задавать лишние вопросы, – сказал Евгеньевич, накинув на меня одеяло. – Знаете, некоторой информации иногда лучше не циркулировать. – Он посмотрел на меня поверх оправы. – Мало ли какая информация найдется у нас в ответ, например. Но! Если вы опасаетесь каких-то обвинений по поводу вашего случая с Филиппом Ивановичем, то смею вас заверить от лица руководства клиники, персонала, лично Элины Натановны, ну и от своего лица, раз уж на то пошло: мы ничего следствию транслировать не собираемся. И со своей стороны мы бы хотели, чтобы вы своему адвокату тоже не рассказывали никаких деталей.
Замглавврача вздохнул и извлек из нагрудного кармана блистер с крупными серыми таблетками.
– И вообще, избавились бы вы от него! – Он выдавил себе на ладонь пару таблеток. – Не как от вашей жены, нет! И не как от Филиппа, Боже упаси! – Геккатов замахал руками и натянуто улыбнулся. – Просто увольте его, разорвите контракт. Что было в Выгорайко, должно остаться в Выгорайко.
Я потер лоб кулаком и пробормотал под нос:
– Что конкретно должно остаться в Выгорайко? Кто такой Филипп?
– Молодец! Мы поняли друг друга. Вы-то тоже тут останетесь наверняка? Мы гарантируем вам спокойствие, комфорт, уход и наше искреннее радушие. Держите таблеточки.
Я по привычке разжевал таблетки и поморщился. На вкус были очень горькие.
Геккатов направился к выходу.
– Вы же ничего не успели сказать своему адвокату? – спросил он с подозрением, открыв дверь. – Подумайте хорошенько.
Я отшвырнул одеяло и вскочил с кровати.
– Да о чем подумать, Игорь Евгеньевич! – закричал я, размахивая руками. – Объясните толком! Что за загадки?! Вы ничего не говорили про адвоката! Я думал, это галлюцинация, тульпа. – В голове повис тонкий писк, я потерял равновесие и схватился за спинку стула. – Ох, мне нужно поговорить с Линой!
– Ей сейчас не до этого, увы. Но Элина Натановна ясно дала понять, что у вас будет некая личная беседа совсем скоро. – Евгеньевич судорожным движением вытер пот рукавом халата, лицо его побледнело. – Вы поймите: Элина Натановна – хороший человек, настоящий профессионал, достойный управленец. И тут, в клинике, мы делаем важные для общества вещи. Верно? Нам необходимо понимание и содействие с вашей стороны.
Комнату качнуло.
– Ой, да ладно, будет вам мое понимание с содействием! – пробормотал я и поднял руки.
– А если вдруг что-то произойдет и у вас появятся какие-то претензии – приходите, пожалуйста, сразу ко мне. Мы все обсудим в частном порядке. Не нужно принимать никаких мер. Все через меня. Обещайте!
Евгеньевич взял меня за локоть и подвел к кровати.
– Ну я, конечно, обещаю. – Я рухнул на простынь как подкошенный. – Но что может случиться? К чему вы завели этот разговор?
– Элина Натановна последнее время как на иголках. Как натянутая струна! Потеря мужа… Побег. А сейчас полиция, роботы… Ах, бедная она, бедная. За каждого пациента болеет, как за родного сына. Вспомните: она и за вас все это время болела, прикрывала…
– Какое «все это время»? – спросил я.
– Ой, да это неважно! – в сердцах махнул рукой Евгеньевич. Губы его дрожали.
Он пододвинул стул, сел рядом и поправил одеяло. Потрогал лоб, как мама в детстве. Меня разламывало резко навалившееся желание спать. Стены комнаты увеличивались и обступали меня, кружились хороводом. Желудок наполнился ноющей тяжестью, затошнило.
– Наверное, Лина меня винит во всем, – досадливо пробормотал я, сопротивляясь накопившемуся недосыпу, с силой закрывающему веки. – Ругать меня будет…
Замглавврача нажал кнопку на своих часах, и – о чудо! – свет погас.
– Не переживайте. Элина Натановна – врач с огромным опытом, – донесся тихий голос из темноты. – И очень уравновешенный человек. Она, понятное дело, гневается… Но сгорели всего лишь железки. А мы тут лечим души… Всякое бывает… Главврач все понимает.
Голос удалялся: это был монолог Евгеньевича с самим собой.
Звук открываемой двери. Тяжелый вздох. И едва слышный шепот:
– Не переживайте, Семен Александрович. Она умеет прощать.
* * *
Свет облизнул закрытые веки и тут же вернул меня обратно во мглу сонного забытья.
Разум тягуче загружал в голове реальность. Загружал-загружал – да и выплюнул резко перед шведским столом ощущений: оцепенение членов от замогильного холода, тянущий по пояснице сквозняк да недружелюбная твердость поверхности, на которой я возродился.
Свет вновь облизнул закрытые веки.
Тут пахло формалином, спиртом и медицинской мазью. Витала неприятная, пугающая нотка чеснока. Разило выхлопом двигателей.
Шуршание шин щекотало уши.
– Я что, на улице? – пробубнил я.
Свет вновь облизнул… До чего же назойливый этот свет! Беспардонный!
В скверном настроении я открыл глаза. Иссохшие зудящие склеры глупо уставились в непроглядный войд, который, впрочем, тут же разорвали две вспышки: маленькие квадратные окошки напротив меня засияли, метнув справа налево Г-образные, похожие на косы жнецов пучки тонкого света. Лучи вычертили в войде узкий пенал с бетонными стенами – и тут же исчезли.
Лицо залило усталостью, словно я таскал мешки мимическими мышцами. На
