фонарей подсвечивал красные крапинки, разбрызганные по белому насту. Серые курсивные линии шагов. Оживленные ветром желтые всполохи заградительных лент. И длинный жирный перьевой росчерк бордового цвета, ведущий к…
Изуродованный труп с размозженной головой и отсутствующей частью черепа обнаружил пенсионер, выгуливающий собак. На теле неизвестного оперативники насчитали порядка тридцати колотых ран в области груди. По свидетельству очевидца, предполагаемый убийца волок жертву за ноги в сторону ворот парка.
– У него маска на лице, да и темно уже. Я спустил алабаев на паразита, но они испугались: жмутся, скулят – первый раз с ними такое! А тот того бросил – и бежать! Перепрыгнул через забор, да так и скрылся. Ну я сразу полицию вызвал.
Орнитоптер поднялся еще выше и выдал общий план: заброшенное трамвайное депо, черные кляксы обнаженных крон, а в скудной точечной подсветке – припорошенные снегом крыши старых пневмотрамваев.
– Так вот куда «Солипсизм»-то делся, – пробормотал я в усы.
Новостные птички сшивали картинки в интерактивную виртуальную инсталляцию. Замерзшими пальцами я кое-как укрупнил ее и повертел туда-сюда, «осматриваясь» по сторонам. Вот тут, где раскинулся спрут из красных брызг, наверное, на него и напали. Его серебристую куртку ветер заиграл вон в тех кустах.
На месте оперативники нашли орудие убийства…
Черный металлический прут квадратного сечения лежал в груде снятых рельсов. Один конец был обмотан грязной серой тряпкой в бурых пятнах, другой – грубо заточен. И, хоть острие и было чернее ночи, маслянистый блеск на нем выдавал свежую кровь.
Жертве на вид от тридцати пяти до сорока лет. Волосы русые, глаза серые. Невысокого роста, спортивного телосложения…
Стоит ходить в качалку, чтобы репортеры оценили физическую форму твоего окоченевшего тела.
Полиция не может установить личность погибшего в данный момент, потому что следственные действия временно ограничены по неназванным причинам.
«Неназванные причины» – это, очевидно, стоящие поодаль два черных бронированных «Ауруса». На них передвигаются только эти. Полицейские робко жмутся у лент, а возле тела одетые по-граждански мужчины с замотанными шарфами лицами что-то внимательно рассматривают и снимают на телефоны. Особисты ГосПАПИКоконтроля.
Мне не требовалось устанавливать личность. Я и так знал, кто это, хоть голова жертвы на изображении была цензурирована бежевыми и бордовыми квадратиками. Чтобы убедиться еще раз, я под дикий стук сердца приблизил картинку с трупом. Лица особистов тоже зацензурировались, зато я разглядел на мертвеце белую рубашку, синие брюки и синий жилет из вельвета. Труп лежал враскорячку, нелепо, как шарнирная кукла. Босой, с оголенным животом, на котором рытвинами зияли страшные шрамы, а выше, на груди, были выстеганы свежие дырки.
Его звали Аркадий Александрович Налл.
Он умер, чтобы я жил.
* * *
Прошлая ночь выдалась кошмарной, если честно. Маргулис жгла меня электродом до состояния шашлыка, до беспамятства, до момента, когда я на секунду ощутил себя Самаэлем. Я даже вскричал что-то вроде: «Я вернулся, ma cherie!» – но мне не поверили и продолжили экзекуцию.
Утром из зеркала над умывальником на меня взглянули шесть красных, как задница павиана, лиц. Двенадцать выпученных глаз с кровавыми радужками смотрели из-под опаленных ресниц и бровей. Шею, ключицы и частично плечи покрывали фигуры Лихтенберга – похожие на сосудистую сеть, молнию или ветки деревьев выпуклые розовые отметины, складывающиеся в картину распределения искровых каналов.
– Мы с тобой еще поиграем, mon cher, – пообещала Маргулис. – У нас бесконечно много времени, чтобы тебя проявить. Знаешь, мои эксперименты всегда работают! Это ведь я вибрационные камеры в стенах придумала. «Стены видят». Дурацкое название, раньше проекты лучше называли – наверное, кто-то более толковый придумывал. Не мне судить… Главное, что теперь это стартап с господдержкой. Выгорит – по всей России поставим такие камеры! Так что и наша с тобой терапия даст плоды: мы будем снова любить друг друга.
После «терапии» я нещадно тупил и иногда разговаривал сам с собой. Потерять разум – худшее наказание для ученого. Надо было линять. Но с этим были проблемы.
– Всем, кроме меня, плевать на тебя, Сеткин. Сгинешь ты – одним больше, одним меньше. Никто никогда не порывался улизнуть отсюда: иллюзия безопасности и свободы работает лучше, чем камеры и охрана. Но ты настолько с присвистом, что даже этот принцип нарушил. А ведь на нем строится мой проект по бихевиоризму. Правительственный грант дали, между прочим. Умница я, скажи? Выгорит – по всей России применим. Для тюрем, например. А ты меня чуть не подставил. Я с тобой этим всем делюсь, чтобы ты понимал: свобода – это мираж. Сбежишь – тебя вернут и второй раз, и третий. И произойдет самое страшное – потеря веры. Так что не огорчай себя, не ломай теорию практикой. Просто жди, когда вернется Самаэль. И все закончится. Потерпи, любимый. Совсем скоро.
Весь день прошел в лихорадке – то ли от простуды, то ли от ожогов. Мне приносили еду и удвоили дозу лекарств. Я спал и ел, спал и ел. К ночи, не зная, куда себя деть, не в силах выдерживать вечно появляющиеся в голове врезки с монологами Маргулис, я выбрался на крышу.
Мне очень не хватало галлюцинаций. В сущности, не изменилось ничего: я же видел клонов, взаимодействовал и разговаривал с ними. Чувственный опыт был подлинным. Но факт, что теперь эти глюки живут вне моего разума, где-то там, за пределами Выгорайко, вызывал во мне опустошенность и даже какую-то ревность к бытию. Я был тем, кто несет крест за других.
Без голосов в голове я не мог слышать собственный. Может, поэтому и разговаривал сам с собой. Но это не работало: в мою пустоту, набитую ватой, ворвалось нежелание жить.
Поэтому сейчас я сидел на краю крыши под эмбиент кишащего машинами псевдошоссе, каждые пять минут перечитывая ответное письмо Иванова. Но буквы в нем отчаянно не хотели меняться.
Вячеслав Сергеевич Иванов 28 ноября 2038 г. в 12:31
Re: (Без темы)
Кому: Семен Александрович Сеткин
Здравствуй, Семен.
Я достоверно не знаю, как он отсюда выбрался. От нас скрывают детали, а он сам не говорил мне. Возможно, через кладбище спецтранспорта. Это гаражно-складской комплекс за пустырем на конце Выгорайко. Говорят, оттуда есть выезд на настоящий мост через Корутинку.
Дом для пациентов с ограниченными возможностями, в котором жил Самаэль, как раз возле пустыря. Местные опасаются тех мест. Там живет стая очень агрессивных собак. Но Самаэля они почему-то боялись, убегали. Вот он и гулял все время в гаражах среди поломанных скорых.
Самаэль как-то просил меня
