веках загустела липкая дрянь. Я дернул кистью, чтобы вытереть, – а она не шевельнулась. Дернул второй – ощутил нестерпимую резь в сухожилии.
В груди грохотом проснулся метроном, высек ломоту в ребрах. Она растеклась по телу, я резко подался вперед, но так завяз в тупой боли, что тут же откинулся, приложившись затылком обо что-то металлическое.
Стон растворился в шуме двигателей.
Я пытался сдвинуть руки, передать конечностям силу и волю. Краснота залила сознание, по щекам пробежала нервная судорога. Тщетно: я был зафиксирован.
– Где я?
Вновь зажглись окна, два хищных глаза. От них растекались дорожный шум и стужа. Похоже, что я сидел на полу какого-то подвального помещения. Лучи фар проезжающих за окнами автомобилей то и дело взрезали пространство этого чулана для кукол Карабаса-Барабаса.
Тьма. Свет. Тьма. У меня не было шанса что-то разобрать: тьма была кромешной, а редкие вспышки, наоборот, слишком яркими, ослепляющими. Очередная обнаружила справа от меня какой-то желтый мешок, будто торчащий из стены. Разглядеть его не удавалось: глаза еще застилал сонный туман, а зрачки никак не могли привыкнуть к свету.
Удалось чуть-чуть вытянуть кисть – что-то тонкое, похожее на проволоку, будто сдирало кожу с запястья, – и кончики пальцев притронулись к полиэтилену, покрытому шершавой коркой льда. Я аккуратно ткнул указательным. Твердо, как пакет пельменей из морозильника. Ткнул чуть сильнее…
Мешок с шуршанием завалился мне на плечо, осыпав холодными кристалликами. Я дернулся, и он рухнул передо мною. В колено прилетело что-то увесистое. Стукнуло, пробежавшись по телу нервным импульсом, и умостилось на бедре.
И вновь потоки света поползли по полу, сканируя меня, как товар на кассовой ленте.
Вот моя вытянутая босая нога, абсолютно серая и… покрытая льдом? Нет, это не моя нога! Моя – вот. Тоже босая и бледная, но я двигаю ею! А чья же?..
Луч скользнул по желтому дождевику.
На моем бедре возлежала голова: выбившиеся из-под капюшона пепельные пряди, красивое мужское лицо с тонкими чертами и оглушительно синими глазами за прозрачной наледью глыбы, в которую та голова была закована. И еще эта полуулыбка с крупными ровными зубами…
Стены закричали на меня тысячью голосов, оглушительно, звонко, разрывая перепонки и вселяя тоску в каждый квант моего существа. Свет оставил нас с мертвецом наедине, вымарав его образ до мрачного силуэта, а я утопал в собственном оре до хрипоты.
– Помогите! – Руки обжигало огнем. – Помогите! Умоляю!
Внезапно материализовался второй силуэт. Будто софиты, фары нарисовали прямо передо мною миниатюрную женскую фигуру в длинном плаще. Светлое каре увенчивало ее и было похоже на нимб. Эффект этого появления был сродни инсульту: видимо, женщина стояла все это время в черной слепой зоне между окнами, а сейчас просто сделала несколько шагов и…
Она медленно поднесла палец к своим губам. Я замолчал.
Подвал погрузился в темноту, и я почувствовал, как с меня стаскивают труп. Голова мертвеца исчезла с бедра, и тут же теплые и цепкие ручки легли мне на щеки.
– Тише-тише, mon cher, – донесся убаюкивающий шепот. – Все хорошо.
Я вдохнул аромат роз. Сердце заколотилось так сильно, что начало ломить грудную клетку. От этой боли стало очень жутко, сердце забилось еще сильнее – и сильнее заломило в груди.
– Тише, мой хороший. Все хорошо. Все с тобой будет хорошо, успокойся, пожалуйста.
Я настолько сильно выпучил глаза в темноту, что они, казалось, вот-вот лопнут.
Свет.
Возле меня на животе лежал мужик в дождевике, а Элина Натановна бесцеремонно восседала на его пояснице. Труп смотрел в сторону с какой-то обидой. Капюшон сбился, обнажив смерзшуюся в сосулю копну серебристых волос.
В мои глаза затек пот. Я заперхал от боли в горле, подавился – и совсем зашелся в кашле.
Лина обняла меня.
Тьма.
– Самаэль, ты слышишь меня? – нашептывала главврач. – Успокойся, это я, твоя Лина.
Она уткнула мое лицо в свой плащ. Он был из теквира, и тончайшая ткань забилась мне в рот и ноздри. Я начал задыхаться, но вырваться было невозможно, ведь руки просто не двигались. Я задергал шеей, попытался хотя бы повернуть голову, но она была словно закована в объятия этой железной гаргульи Маргулис.
Наконец она ослабила хватку, и я смог говорить:
– Я Семен. Семен Александрович Сеткин. – Слова не хотели рождаться в воспаленном горле. – Семен Александрович Сеткин…
Мое имя – проекция на гильбертово пространство жизни. Это все, что было в сознании. Разум пульсировал и отчаянно рвался за стены Выгорайко. Душа утекала в эти окна и летела над городом, как те люди с картин Шагала, что я видел недавно.
– Родненький мой, я думала, что, если воспроизведу твой травматический опыт, ты вернешься! – нашептывала Лина, наглаживая голову, играясь с волосами. – Клин клином, знаешь? Но нет: ты до сих пор заперт в этом бытовом, обрыдлом, типичном разуме. Как же я хотела бы, mon cher, чтобы ты вышел на свет ко мне!
Вспышка фар. На этот ли свет я должен выйти? Нет, не так: кто выйдет на такой свет?
– Я Семен Александрович Сеткин, – просипел я. – Сеткин Семен. Александрович…
Врач выпустила мою голову из тисков.
Тьма.
Тишина.
Когда в очередной раз косы взрезали черноту подвала, Маргулис в нем будто и не было. Лишь три глухих удара в стену со стороны слепого пятна между окнами заставили меня вздрогнуть и с бо́льшим рвением забормотать:
– Семен Александрович…
Хохот прервал меня. Хоть и было чертовски холодно, но от него я продрог еще больше. Он отскакивал от стен, как мячик в сквоше.
Тьма.
– Оставь себе свое чертово имя! – донесся истеричный срывающийся голос. – Тебя привезли сюда из коммуны сектантов. Без личных вещей, без документов, без имени. Эти шифропанки – о, я бы их всех сюда поместила! – стирают информацию о своих адептах. Зато ты… Ты был первозданным, mon cher. Три месяца я не знала твоего имени, ты был просто Самаэлем. Так зачем сейчас мне это все знать?
– Я Семен Александрович Сеткин.
– А. Разница-то.
– Я Семен Александрович Сеткин.
– Да-да, я вычитала его в досье Селёдкина. Может, хватит твердить?
– Если бы вы потрудились установить личность, то поняли бы, что Сеткиных несколько! – высек я из себя. Мысль искрой вспыхнула в голове и напитала светом подвал.
Маргулис вновь стояла передо мною, сжимая кулаки, прямая, как тетива.
– Мне не надо знать, кто ты, – сквозь зубы процедила она. – Мне достаточно того, чей ты здесь. Мой. А Сеткин, не Сеткин, Самаэль, Семен… кто там у тебя еще… Все равно! Ты слишком переоцениваешь свою личность. Твоя личность – это биохимический процесс, спрятанный за костями черепа. Не более.
– Если я такой безликий, то что же вы так взъелись, а? – прохрипел я. – Вызываю у вас какие-то эмоции? Мы же не роботы.
Тьма.
– Таких, как ты,
