в темноте такого же каменного убежища, как то, из которого только что выбрался. Там можно было переждать, пока индейцы не уйдут. Лучше уж смело встретить опасности, связанные с возвращением в пещеру, и терпеливо вынести муки неудовлетворенной жажды, чем обагрить свои руки кровью человека. Но мое отступление будет неэффективным, если враг заметит меня, сомневаться в этом не приходилось. Я попятился, продолжая неотрывно следить за краснокожим дикарем.
Однако судьба не давала мне укрыться от его взгляда. Не сделал я и трех шагов, как вдруг он поднялся на ноги, повернулся в мою сторону и, сорвавшись с места, начал быстро приближаться. Тень от скалы, падающая на меня, а также беззаботная уверенность индейца, что поблизости никого нет, все еще позволяли мне оставаться незамеченным. Я боялся пошевелиться. Малейшее движение могло меня выдать. Все внимание дикаря было приковано к узкой тропе, которая требовала осторожности и сосредоточенности. Отсрочка небольшая, но каждое мгновение помогало мне подготовиться к защите.
Был ли у меня выбор? Над моей жизнью нависла реальная угроза. Чтобы выжить самому, требовалось убить врага. Оружие для этого имелось, я держал его в руках. Как нередко бывает в моменты крайней опасности, тело и мышцы сделали свое дело, чуть ли не вопреки моему желанию.
Молниеносный удар; глубокая, смертельная рана. Не успев понять, кто лишил его жизни, индеец без единого крика или стона упал навзничь. Когда труп рухнул в пропасть, топор все еще оставался в груди дикаря, крепко застряв в теле.
Впервые в жизни я убил человека. Религиозные убеждения предписывали мне воздерживаться от крайних проявлений насилия. Защищаться не возбранялось, тем не менее я всегда делал это неохотно, всячески противясь жестокости. Необходимость вынудила меня пойти на крайнюю меру, и рука моя была тверда, но я оглядываюсь назад с раскаянием и смятением, понимая, какой грех взял надушу.
Впрочем, тогда я не сразу осознал, что сделал, и горькую чашу покаяния испил уже позже, ибо в тот момент желание утолить жажду возобладало над всеми моими чувствами. Бросившись к водопаду, я жадно приник губами к живительной влаге, а потом освежил голову, шею и руки под благодатным холодным душем горного потока.
Глава XVIII
Никакое земное блаженство не сравнится с упоительным восторгом, который я испытал тогда. Жизнь, почти утраченная, возродилась, удвоив мои силы. От слабости и мучительных терзаний не осталось и следа, я ощущал себя Геркулесом, готовым к любым испытаниям. Энергия бурлила во мне, насыщая тело и мозг, тем не менее следовало вновь обдумать ситуацию. Тропа, огибающая гору, теперь свободна и безопасна. Что еще нужно, чтобы, не медля, бежать? Вскоре я буду вне досягаемости врагов, под чьим-нибудь гостеприимным кровом восстановлю изнуренные силы и залечу раны, а главное, предупрежу своих спасителей о злодейских планах краснокожих.
Но тут мои мысли вернулись к несчастной девушке, которую я бросил, связанную, в лагере дикарей. Неужели нельзя было ее спасти? Мог ли я разорвать ее узы и осуществить побег вместе с ней? Рискованно, конечно, и даже очень, но вряд ли совсем уж невыполнимо. Спастись самому, а бедную беспомощную пленницу оставить в руках мучителей трусливо и недостойно. Возможно, хватило бы и минуты, чтобы освободить ее и не позволить жестоким варварам причинить ей вред. Родители девушки заслуживают того, чтобы я рисковал собой или даже расстался с жизнью ради их дочери.
После некоторых колебаний я решил, что возвращусь в пещеру и попытаюсь вызволить ее. Успех этой затеи зависел от продолжительности сна индейцев. Надо было подкрасться к ним с осторожностью и ловить каждый знак, свидетельствующий о возможном пробуждении. Я шел медленно, прислушиваясь к малейшим шорохам. Наконец до меня донеслись сдавленные рыдания.
Стараясь двигаться как можно тише и сохранять концентрацию, я отметил, что за время моего отсутствия в пещере ничего не изменилось. Когда я приблизился к девушке, на ее лице отразилось смешанное чувство ужаса и радости. Жестами и взглядом я призвал отчаявшуюся пленницу соблюдать тишину, а потом, подобрав лежавший неподалеку топор, перерубил им кожаные ремни, которыми были связаны ее руки и ноги. Избавив бедняжку от пут, я все так же, жестами, велел ей подняться и идти за мной. Она с радостью повиновалась, но одеревенелость суставов, застоявшиеся мышцы и сухожилия лишили ее подвижности. Не желая терять ни минуты, я взял ее на руки и, шатаясь от слабости, ступил на бегущую по краю пропасти извилистую тропу.
Надеясь, что в процессе ходьбы восстановится кровообращение и члены девушки вновь обретут мобильность, я поставил ее на землю и призвал идти самостоятельно, заверив, что она сможет, а я окажу ей посильную помощь. И она, проявив немалое мужество, пошла, сначала опираясь на мою руку, а через какое-то время уже без поддержки, легко и быстро. Вскоре мы спустились к подножию горы.
Человеческая фантазия не способна вообразить, какая пустынная дикая местность предстала перед нами. Земля была сплошь покрыта острыми камнями. Колючие кусты ежевики и переплетенные виноградные лозы затрудняли нам путь. Пробираться было невероятно трудно. Тон дело мы натыкались на поверженные кедры, усыпанные иглами и покрытые скользким мхом. А дальше тянулась рощица карликовых дубов – еще одно подтверждение бесплодности этой почвы. Все здесь было совершенно незнакомо. Признаки жизни и цивилизации, следы людей отсутствовали. Вряд ли я понимал, в какой области земного шара нахожусь. Не знал я ни как сюда попал, ни где мой дом – за рекой или за океаном.
Я попытался расспросить свою спутницу, но она не могла говорить членораздельно. Ее душили слезы и рыдания, мне удалось разобрать лишь рефреном звучавшее слово «беда». Когда девушка наконец немного успокоилась, она рассказала, что накануне вечером дом ее отца подвергся нападению, индейцы перебили всех, кого застали, а ей уготовили участь рабыни, исполняющей их прихоти. Путь, которым ее вели, был долгим и кружным, поэтому, как далеко от обитаемых мест они оказались и в каком направлении шли, она не знала.
Я надеялся, что, когда рассветет, мне посчастливится обнаружить следы домашнего скота. А пока предпочитал идти напрямик, преодолевая многочисленные препятствия, которые замедляли наше продвижение вперед. Кустарники царапали нам ноги, от бесконечного чередования ям и холмов мы смертельно устали. В какой-то момент чуть не свалились в расселину. В другой раз сильно поранили ступни об острия камней. Ветки карликовых дубов хлестали наши лица, а незримые в сумраке шипы покрывали тела тысячами ссадин.
В этих жестоких обстоятельствах я обязан был заботиться не только о себе, но и о моей спутнице. Ночной
