переход окончательно подорвал ее силы, и ей все время мерещилась погоня.
Иногда мы с радостью обнаруживали проторенные, как нам казалось, тропы, и в нас воскресала решимость идти дальше. Но все они вскоре обрывались, либо упираясь в болотную трясину, либо исчезая в бурных водах реки. Наконец мы заметили человеческие следы, а затем и отметины колес. Появилась надежда, что эта колея выведет нас к людям.
Однако заросли кустарников и колючей травы тянулись и дальше. Попадались также обширные гари. И все же через какое-то время мы вышли к полю внушительных размеров: нашим взглядам предстало несколько акров обработанной мотыгой земли. За полем виднелся маленький домик.
Сердце подпрыгнуло в груди от радости. Я поспешил к этому, несомненно, человеческому жилищу с уверенностью, что все труды, испытания и опасности уже позади. Дом выглядел под стать бедности и запустению окружавших его мест. Сложенный из неотесанных бревен, он имел внутри небольшое прямоугольное помещение и крышу из тростника. Окна отсутствовали, свет проникал в щели; прежде бревна были связаны между собой глиной, но дожди и непогода размыли и выветрили ее. В углу я заметил сложенную из полуобожженного кирпича печь. Дверь была закрыта с помощью кожаного ремешка, привязанного к ручке и накинутого на вбитый в косяк гвоздь. Тишина и темнота свидетельствовали, что в доме никого нет. Я звал, стучал, но никто не откликнулся. Убедившись, что хозяин отсутствует, я решился войти. Стояла уже глубокая осень, от подмороженной земли стыли ноги. Энергичная ходьба на время прогнала холод, однако покой мог его вернуть. А несчастная девушка давно уже жаловалась, что замерзает.
Поэтому в первую очередь надо было добыть огонь. К счастью, в печи оставались тлеющие угли, картофельная кожура и сухие щепки. Хотя это стоило мне усилий, я сумел раздуть пламя, и наши продрогшие тела мало-помалу согрелись. Сидя на полу, я в свете огня смог рассмотреть дом изнутри. Три молодых деревца, обструганных и перевязанных ивовыми прутьями, образовывали спальное место, приподнятое над уровнем пола благодаря четырем камням. Поверх были навалены лоскутья и одеяла, так что получалась постель. На доске, один конец которой упирался в остов кровати, а другой был вставлен между бревнами стены, я увидел буханку черствого ржаного хлеба и кедровое ведерко, самодельное, без обруча. В ведерко просочилось сквозь крышу немного воды, мутной, с насекомыми и песком. В углу валялись две довольно опрятно сплетенные корзины и мотыга с широким налопатником, насаженным на длинную рукоятку. Никакого другого скарба в доме, похоже, не было.
Кроме холода, нас не в меньшей степени донимал голод. Выбирать не приходилось. Мы сразу же разделили между собой хлеб и выпили воду. Теперь следовало подумать о том, что делать дальше.
Тлеющие угли и остатки хлеба навели меня на мысль, что в доме кто-то живет, но хозяин ненадолго отлучился. Наверное, по делам. Он может вернуться через несколько минут, а может не прийти до утра. В случае его возвращения я постараюсь успокоить гнев, который, несомненно, вспыхнет по поводу моего самоуправства. Мне хотелось верить, что этот человек окажется приветливым и предоставит нам необходимую информацию и помощь.
Если же до рассвета он не появится, я предполагал идти дальше. Мы уже обогрелись, утолили голод, еще несколько часов проведем в тепле и покое и со свежими силами доберемся до более гостеприимного крова.
Противоречивые мысли и осознание рискованности нашего положения не давали мне заснуть. Девушка же, напротив, счастливо забылась от всех своих бед и мучений. Последовав моему совету, она устроилась на кровати, оставив меня предаваться раздумьям в одиночестве.
Чувство опасности не исчезало. Кто знает, как трудная жизнь отшельника повлияла на характер хозяина дома. Неизвестно также, давно ли проснулись индейцы и по какой дороге ринулись в погоню. Я, конечно, не готов был допустить, что они нас выследили и могут вскоре постучаться в дверь, но все-таки решил подстраховаться на случай неблагоприятного развития событий.
С момента побега я не расставался с подобранным в пещере мушкетом и топором, уже пригодившимся мне, чтобы освободить девушку от пут. Они были трофеями и орудиями защиты, бросить их казалось глупостью и безумием. На них была вся надежда.
Впервые я внимательно осмотрел свою добычу, о которой до сих пор имел лишь поверхностное представление. Знал, что мушкет двуствольный и кажется меньше и легче стандартных образцов. Теперь же при свете огня я мог изучить его более пристально.
Как только мой взгляд упал на ружейное ложе, я сразу заметил знакомые клейма, орнаменты и монограммы. Да, я не раз видел их. Ошибиться было невозможно. Когда я выходил из дядиного дома, этот мушкет висел в чуланчике моей комнаты.
Нетрудно представить, как подействовало на меня такое открытие – аж волосы встали дыбом. Скрежеща зубами, я в оцепенении метался между дверью и печью с яростью безумца.
Какие еще доказательства нужны, чтобы понять, что случилось непоправимое? Дядя и сестры погибли, дом разграблен, о чем свидетельствует этот мушкет, подобранный мной в лагере индейцев. Жестокие варвары убили моих родных, беззащитных, быть может, спящих, а я, кому надлежало их защищать, невероятным образом был перенесен на огромное расстояние от дома и лишен шансов предотвратить беду.
Меня мучили сомнения: не стал ли я сам свидетелем и жертвой этого несчастья? Ведь мне так и не удалось вспомнить, что происходило до того, как я пришел в себя на дне впадины. Не связано ли это как-то с гибелью моей семьи? Что, если я попал в плен к дикарям и своим бесчеловечным обращением они довели меня до полусмерти? Неужели моя участь – всю жизнь быть жертвой? В детстве я потерял родителей и маленького брата, а теперь погибли и те, кто по случайности уцелел тогда, и у меня из родни никого не осталось.
С тех пор как я зарубил топором безоружного индейца, мне не давали покоя муки совести. Трагедия, произошедшая с моими близкими, все изменила: сознание того, что я отомстил хотя бы одному убийце, отчасти успокаивало меня. Но я обвинял себя за милосердие, проявленное в отношении его соплеменников. Пока они спали, кровавое возмездие было в моей власти, я мог покарать их без особого риска для себя.
А теперь слишком поздно. Как обрести надежду, чем утешиться? Возвратиться домой, где пролилась кровь моих родных, где, возможно, и нет ничего, кроме пепелища, – даже думать об этом было нестерпимо. Жизнь, наполненная горестными воспоминаниями о моих бедах и неудачах, не имела для меня смысла.
Бегство перестало быть желанным. Лишь при условии полного забвения прошлого
