— Не здесь, — заявила я, — Бога ради, не здесь, Фрэнклин.
— А где?
Я оглядела комнату. Если входишь в нее, то за углом, там, где встроенный в стену шкаф, часть стены не видна. Я отодвинула несколько горшков с цветами и сказала:
— Вот здесь.
— Ну а что делать с моими инструментами и деревом? Ты и для них нашла укромные уголки?
— Подожди, Фрэнклин!
Мы вытащили всю мою летнюю одежду из стенного шкафа и рассовали ее по коробкам, а коробки поставили у стен в моей музыкальной комнате. Конечно, мое святилище — увы! — потеряло свой былой вид. Все остальное Фрэнклин умудрился впихнуть в стенной шкаф в коридоре. Было еще его стерео — не только старое, но и неработающее. Пришлось и его воткнуть в мою музыкальную комнату: Фрэнклин наотрез отказался выбросить его, а в шкафах места уже не было. Аквариум был очень симпатичный и не доставлял хлопот.
Так что теперь все стало как у людей. Мы жили вместе.
Что говорить, я устала. Устала расспрашивать Фрэнклина о работе, которая должна подвернуться, но срывается. Отныне я зареклась задавать вопросы и просто жду, когда он придет домой и сам расскажет мне, работает или нет. Перестала я и узнавать, сколько работа продлится. Все это слишком неопределенно. Последние две недели он уходил раньше половины шестого. „Сбывшаяся мечта" открывается только в семь, а от нас до нее десять минут на автобусе или минут двадцать пешком. Фрэнклин ходит пешком. Когда он встает, в окно еще светит луна.
Я слышала, как он роется в мешке с носками: ищет подходящие. Видела, как выбирает подтяжки. Потом примеряет две-три пары рабочих брюк. Выбирая рубашки, он колеблется: одна с продранным локтем, другая без одной пуговицы. Он размышляет. Видно, выбрать очень сложно.
Чтобы ему не было тоскливо, я частенько стою в дверях ванной и молча наблюдаю, как он, не торопясь, бреется. Бритва едва касается кожи, и он так тщательно подстригает усы, что, пока я стою и гляжу на него совсем голого, мне удается о многом подумать. Иногда он кажется мне совершенством. Он такой красивый, сильный и черный, что мне частенько хочется потрогать его: неужели такие бывают?
Я приготовляю ему пшеничные хлопья, он очень их любит и перед уходом обычно съедает целые две чашки. Я наливаю в термос горячий черный кофе, а в коробку для завтрака кладу три толстенных сандвича с мясом. Сладкое он никогда не берет с собой.
Когда я возвращаюсь из школы, он уже сидит на диване, в своей шерстяной шапочке, в ботинках, очищенных от грязи, пьет невесть которую чашку кофе и читает спортивную газету. Я почти точно могу сказать, давно ли он пришел, потому что Фрэнклин прочитывает газету от корки до корки. Он всегда говорит, что сначала ищет добрые вести.
Сегодня, когда я вошла, казалось, все было, как обычно. Но в ответ на мое приветствие он буркнул что-то невразумительное. Я присела рядом с ним на диван и обняла его.
— Только не жалей меня, бэби. Никакого сочувствия, ладно?
Я отняла от него руки. Последнее время даже не знаю, когда можно к нему прикасаться, когда нет. Я привыкла обнимать его, когда мне хочется, а сейчас приходится угадывать, какое у него настроение, думать, можно ли поцеловать его. На все теперь один ответ:
— Не надо.
Он больше не целует меня, как прежде, когда я прихожу домой, и даже в постели не обнимает меня. Терпеть не могу непонимания, но мне так хочется ободрить его.
— Почему не идешь в спортзал? Ты всегда так хорошо себя чувствуешь после тренировки.
— За каким чертом? Я ничего не делал. Что же попусту потеть?
Дошло уже до того, что я вообще не знаю, о чем с ним говорить. Мне кажется, будто день за днем он понемногу умирает. Видит Бог, я не знаю, как ему помочь. Я всячески пытаюсь дать ему понять, что верю в него, не сомневаюсь в том, что мы через это пройдем, но он на это не клюет.
— Фрэнклин, я понимаю твои чувства.
— Тебе этого не понять, бэби.
— Но почему?
— Потому что ты не черный мужчина.
Я не спорю с ним, но меня раздражает уверенность Фрэнклина в том, что мне недоступны его ощущения. Кроме того, он, конечно, считает, что это его личная проблема. Но это же не так! Она наша!
Я сделала вид, что интересуюсь газетными новостями. Фрэнклин за это время выкурил пять-шесть сигарет, а потом вытащил из-под дивана бутылку рома. Я поднялась и пошла готовить обед. Сколько мыслей роилось в моей голове, но я ничего не могла сказать, понимая, что он ничего не хочет слышать. Я обрадовалась, когда зазвонил телефон.
— Здравствуй, папа! Прекрасно. Да, получила. Ну, конечно, к месту. Нет. Больше не надо. Я бы хотела, папа, но сейчас нам это не по карману. Ну что ты! Ты и так столько для нас сделал. Он здесь. Минутку. — Я прикрыла трубку ладонью: — Фрэнклин, папа хочет поговорить с тобой.
Он только пожал плечами.
— Ну, иди же, ну что ты, как колода какая-то, он просто хочет поздороваться с тобой.
Фрэнклин взял трубку.
— Здравствуйте, мистер Бэнкс. Отлично. — Я ушам не верила: тон его совершенно изменился. Голос стал на октаву выше. — Просто тяжелый период сейчас. Да, сэр. Строительные работы всегда сворачиваются зимой; плохо, если вы не в профсоюзе. Нет еще. Это все дело мафии. Я говорю вполне серьезно. Я стараюсь обращаться с ней как можно лучше. — Он засмеялся. — Да. Да. Стараюсь. Как только встану на ноги. Рождество? Ну, до него еще ведь две недели, не правда ли?
Он сказал: „Не правда ли?", а не какое-нибудь „А?" или „Угу!"
— Да, сэр. Я бы с радостью. О нет, что вы! Гордость, сэр, гордость! — И он снова засмеялся. — Но только при условии, что это взаймы. Хорошо. Рад буду повидать вас. Мне тоже было приятно поговорить с вами, сэр.
Он дал мне трубку. Я улыбалась. Мой отец — мастер творить чудеса!
— О'кэй, папа. Да. Передай привет Маргерит. Увидимся через пару недель. Тоже люблю тебя.
Положив трубку, я повернулась к Фрэнклину.
— Что он сказал тебе?
— Он спросил, люблю ли я тебя, и я сказал, что да. Потом спросил, хочу ли я жениться на тебе, и я сказал — да. Потом спросил, делаю ли я это каждую ночь…
— Фрэнклин, брось!
— Я не вру. Он так и спросил, Зора. — И Фрэнклин, прыснув со смеху, расплескал свой стакан с ромом. Я бросила ему тряпку, и он вытер пол, а потом отнес бутылку в кухню и поставил в раковину.
— И что же ты сказал ему?
— Я сказал, что стараюсь изо всех сил. Честное слово! И твоему старику это явно пришлось по душе. Теперь я вижу, откуда у тебя такой темперамент. Но он сказал мне кое-что еще, и это озадачило меня.
— Что именно?
— Он высылает нам билеты в обе стороны, чтобы мы прилетели к ним на Рождество. Я сказал, что в таком случае это будет взаймы. Ты знаешь, что я не люблю благотворительности, но ему я не мог этого сказать.
