Читаем без скачивания Дикий сад - Марк Миллз

Потом вдруг наступила тишина, в которой Адам слышал лишь тяжелое дыхание своего спасителя.

— Уходи, — прохрипел он. — Живей!

Повторять не пришлось — первый из преследователей уже зашевелился.

Уходя, Адам услышал глухой стук — еще парочка ударов достигла цели. А потом почувствовал, что обмочился.

Глава 28

Синьора Оливотто в пансионе «Равицца» оказалась сущим ангелом. Она отвела его к себе, промыла и перевязала раны. Потом предложив снять брюки, чтобы отдать их в стирку, она упомянула о грязи на коленях, но не о мокром пятне. Хозяйка даже сделала вид, будто поверила рассказу о том, как на него напали два грабителя.

— Что ж, — усмехнулась она, — шрам будет вам памятью о геройстве.

Поскольку порез на брови — небольшой, но глубокий — продолжал кровоточить, пришлось позвать врача. Доктор сбрил пострадавшему полброви, наложил три шва, дал две таблетки аспирина и категорически отказался взять деньги. Врач даже не поинтересовался, где и при каких обстоятельствах их английский гость получил все эти ранения, из чего Адам сделал вывод, что хозяйка позаботилась и об этой стороне дела.

Ночь прошла ужасно — болели ребра, раскалывалась голова. Мысли постоянно возвращались к двум забитым до смерти мужчинам в парке и таинственному спасителю. Что случилось бы, если бы незнакомец не появился вовремя? Кто он? Связан ли каким-то образом с происходящим или оказался в парке случайно и просто вступился за слабого? Ответов на эти вопросы не было. И наконец, оставалась еще одна проблема — книга по скульптуре Ренессанса с его именем на форзаце, брошенная на той поляне. Спокойный и взвешенный анализ ситуации давал одно-единственное решение: убираться из Вьяреджо как можно быстрее.

Синьора Оливотто постирала и повесила сушиться его брюки. К утру они были еще влажные, но быстро высохли, как только взошло солнце. Левый глаз за ночь сильно распух, и Адам, дабы не привлекать к себе ненужного внимания, позавтракал в комнате.

После завтрака он, зная, что не сможет уехать из города, пока не выяснит все наверняка, выскользнул потихоньку из пансиона и отправился в парк.

Точное место найти не получилось, но, погуляв по парку, он не обнаружил ни тел, ни полицейских кордонов. Книгу Адам тоже не нашел, но в пансион вернулся повеселевшим.

Синьора Оливотто вызвала такси. Едва отъехав от пансиона, Адам попросил отвезти его не на вокзал, где беглеца мог поджидать Гаетано, а на первую от Вьяреджо остановку.

Станция была маленькая, и после нее поезд останавливался потом на всех станциях между Вьяреджо и Флоренцией. Адама это устраивало как нельзя лучше, у него было время все тщательно обдумать.

Поезд проходил по долине Арно, когда Адама осенило: эта ночь во Вьяреджо кардинально изменила ситуацию. Выяснение обстоятельств смерти Эмилио перестало быть его личным делом, каким-то тайным расследованием. Он потерял инициативу. Гаетано уже наверняка связался с Маурицио, а значит, они оба знали, кто и зачем приезжал в приморский городок.

Еще вечером он корил себя за небрежность, из-за которой и засветился. К тому времени, когда поезд подошел к станции Санта-Мария-Новелла, ход его мыслей изменился.

Что с того, что они знают? Что с того, что все прошло по плану? Он сойдет с поезда, зная, что подозрения подтвердились, но как быть дальше? Он был наивен. Выяснить правду еще не значит поставить точку. Так или иначе, без стычки с Маурицио не обойтись. Вьяреджо просто приблизил неизбежное.

Глава 29

Первой Адама увидела Мария. Увидела и тихонько ахнула. Потом отвела в кухню, усадила, выслушала рассказ — уже расширенную и дополненную версию — о стычке с карманниками и самолично осмотрела пострадавшую бровь. Выполненная врачом работа была признана «удовлетворительной», хотя еще один шов был бы не лишним. В заключение она погладила его по руке, спросила, не хочет ли он чего, сварила кофе и сопроводила наверх с твердым наказом принять ванну и переодеться к ланчу.

Пока Адам стоял перед зеркалом, в голове его одна за другой промелькнули три мысли: он и впрямь выглядит ужасно — грязный и какой-то пришибленный; как же хорошо вернуться на виллу Доччи; а ведь за последние пятнадцать минут Мария выказала больше внимания и заботы, чем за все предыдущие недели.

Спустившись к ланчу на террасу, он нисколько не удивился, увидев сидящего за столом Маурицио. Реакция последнего на появление английского гостя оказалась вполне предсказуемой и в точности повторяла ужас, изумление и сочувствие, отразившиеся на лице его матери. На протяжении всего ланча Адам пытался пробиться сквозь выставленную Маурицио защиту, получить пусть самое малое — хотя бы просто взгляд — подтверждение тому, что они оба знают: история о карманниках в Ареццо полная чушь и отъявленная ложь.

Но Маурицио играл свою роль безупречно, и Адаму ничего не оставалось, как только восхищаться его выдержкой, потому что теперь он нисколько не сомневался: это — игра. К окончанию ланча, однако, ему было уже не до восхищения. Если Маурицио поговорил с Гаетано и знал, что тот в разговоре с любознательным англичанином ничем себя не выдал и ничьего имени не назвал, то ему и беспокоиться было не о чем: держись понаглее, не упоминай о Вьяреджо, и у противника не останется ничего, кроме разорванной цепочки косвенных улик.

На месте Маурицио Адам избрал бы именно такую линию поведения, а потому немало удивился, когда вскоре после ланча тот вошел в кабинет со стороны библиотеки и закрыл за собой дверь, а потом притворил и вторую, ту, что вела на террасу.

Адам сидел за столом и читал, но с появлением Маурицио буквы как-то перестали складываться в слова.

Маурицио закурил.

— Гаетано просит передать извинения.

Молчание — лучшая тактика?

— Кто был тот, в парке?

Вот оно что. Значит, Маурицио пришел не потрепаться и не попугать — ему нужно выяснить, работает ли Адам один или в паре с кем-то. Нужно знать, какими силами располагает противник.

— Не знаю. Было темно, а лица я не видел.

Маурицио посмотрел на него — пристально, с прищуром.

— Я тебе верю. — Он прошел к камину, взял кочергу и поворошил пепел над решеткой. — Не знаю, что ты себе нафантазировал, что вбил в голову, но послушай меня. Я, конечно, знаком с Гаетано. Его здесь все знают. В прошлом году, перед тем как уехать, он попросил помочь ему с бизнесом. — Маурицио криво усмехнулся. — Точнее, попросил денег. Я отказал, но потом увидел «Ла Капаннину» и согласился. Подумал, что это будет неплохое вложение. Так и получилось. Отношения у нас не простые, и, признаюсь, не все там по закону. Понятно, что Гаетано нервничает. Да и я тоже. Мне жаль, что тебе из-за этого досталось.

Надо отдать должное, подготовился Маурицио хорошо: объяснение не только звучало логично, но и позволяло Адаму выйти из дела с чистой совестью.

Вот только принимать это объяснение и выходить из дела он уже не собирался. Момент был упущен. Для него все изменилось. Они избили его. Напугали. Напугали до смерти, так, что он обмочился со страху, думая, что ему пришел конец.

— Вы лжете, — сказал Адам. — Я знаю, что вы лжете, и вы сами знаете, что лжете. Вы убили Эмилио, а когда Гаетано узнал об этом, купили его молчание. Вы заплатили и, может быть, платите до сих пор. Гаетано рассказывал вам о своих планах? У него большие планы. С расчетом, думаю, на ваши деньги.

Странно, что это не приходило ему в голову раньше, но ведь отношения действительно могли строиться на продолжающемся шантаже. И с покупкой «Ла Капаннины» Гаетано, не исключено, потребовал увеличения платежей. Если так, то получалось, что Маурицио в прямом смысле платит за совершенное четырнадцать лет назад преступление. Адам даже повеселел от этой мысли.

Маурицио же смотрел на него с выражением то ли жалости, то любопытства.

— Ты так думаешь? Думаешь, что я убил брата? Ты тронулся? — Он бросил сигарету в камин и подошел к столу. Глаза его больше не смеялись. — Кто ты такой? Ты приехал сюда и говоришь мне такие вещи. Как ты смеешь говорить мне такое? Я был там. — Он ткнул себя пальцем в грудь. — Я видел, как немец застрелил Эмилио. Видел, как он подошел и выстрелил ему в голову. — Маурицио сложил из пальцев «пистолет» и «выстрелил» в землю. — Я ничего не сделал. Ничего. Только стоял и смотрел. Если стоять и ничего не делать — убийство, то да, я убил его.

Не слезы, блеснувшие в глазах Маурицио, а вот этот жест, сложенные «пистолетом» пальцы, решил все. Жест объяснял, откуда взялась пуля в полу — об этой детали Кьяра не упомянула, и именно ее Адам подхватил как доказательство того, что Эмилио погиб от руки брата.

На ней, на этой улике — единственной серьезной, физической улике, — строилось все дело, и вот теперь Маурицио одним движением руки отбросил краеугольный камень обвинения. Вся выстроенная им с немалым трудом конструкция, шаткая, державшаяся на предположениях и догадках, надломилась и с треском рухнула.