Всем сердцем Мэри надеялась, что недавний ночной кошмар был навеян всего лишь материнскими страхами, основанными на слухах о болезнях и соображениями о необходимой осторожности, а не страшным предчувствием.
Но как знать? Предугадать Божью волю не дано никому. Неважно, насколько счастливой она себя чувствовала, неважно, насколько усердно она молилась, с чего Господь станет защищать ее от того, что Он посылает тысячам другим матерей? По Его воле она испытала такие мучения во время родов, вполне возможно, они были предупреждением о том, что им с Элджином не следует мечтать о большой семье. Но муж ее не хотел об этом и думать. Относя ее переживания к области обычных суеверных страхов, он превыше всего ставил логику и разум, которые ценил так же высоко, как любой мужчина их века. Мэри пыталась подбодрить себя мыслями о появлении в их семье еще одного здоровенького краснощекого младенца, но пережитое страдание не оставляло ее, как будто тело в себе самом хранило память о прошлых болях.
Она ведь чуть не умерла тогда. Неужели Элджин не любит ее? Или же для него она всего лишь сосуд, машина, вынашивающая его детей? Допускать даже тень подобной мысли ужасно. Она уверена, что это не так. Он любит ее, конечно любит. Но в чем же тогда причина испытываемой ею тревоги?
Нужно спросить об этом его самого. Что, если малыш Брюс осиротеет из-за того, что она погибнет следующими родами? Эти закончились и впрямь прекрасно, но все могло пойти по-другому.
«Неужели ты хочешь остаться один? — хотелось ей спросить у мужа. — Проводить в одиночестве дни, одному принимать гостей, одному делать визиты? Присматривать за хозяйством и беспокоиться о шестидесяти сотрудниках?»
Мысли о собственной огромной ответственности переполнили ее ум, она закрыла глаза и погрузилась в сон.
Писано в Афинах, июнь 1801 года
Милая наша дочь, мы счастливы сообщить тебе, что архиепископ Афинский осчастливил нас необыкновенной ценности подарком. Как нам сказали, преподнесли нам его, чтоб почтить твою известность и влияние. Возможно, что такой поступок архиепископу был подсказан самим капитан-пашой или даже султаном. Во всяком случае, милая наша дочь, мы чрезвычайно горды тем, что ты имеешь возможность оказывать услуги нашей дорогой родине, и тем, что ты доставила почести своей родной семье.
Этим драгоценнейшим подарком является трон гимнасиарха[30], на котором полагалось сидеть судьям во время древних панафинских игр, которые каждые четыре года проводились в Акрополе. Именно это торжественное событие изображено на фризе работы Фидия, украшающем Парфенон, хоть часть которого и лежит в руинах, но зато оставшееся весьма прекрасного вида. Конечно, тебе, дочь, об этом известно, ибо, как сообщил нам преподобный Хант, ты изучала труды древних греков с настойчивостью настоящего ученого. Он даже сказал, что Перикл и Фидий, которым мы обязаны самим существованием шедевров архитектуры и ваяния в Афинах, так сильно интересуют леди Элджин, что она изучила труды Геродота, Плутарха и других античных историков с жадностью, которую редко можно наблюдать. Мы очень гордимся тобой, наша дочь.
Трон же этот имеет прекрасную резьбу с изображением священной оливы, а также совы Минервы, венка, присуждавшегося победителю, кубка со священным маслом и треножника, а также и другие превосходные символы и изображения. Сиденье этого трона, конечно, сильно изношено, но деревянная резьба в отличном состоянии. Мы поставим его в саду и будем наслаждаться видом этого произведения античного искусства все дни нашей жизни. Мы также благодарим тебя и твоего супруга за организованную для нас поездку.
Сейчас мы собираемся проследовать на Мальту, где нам предстоит выдержать карантин против оспы, прежде чем отправимся обратно на континент.
Дедушка и бабушка шлют многочисленные поцелуи своему любимому внуку.
Твои любящие мама и папа
Писано в Афинах, июль 1801 года
Уважаемый лорд Элджин, мистер и миссис Нисбет были настолько любезны, что включали мистера Карлайла и вашего покорного слугу во все свои развлечения и путешествия. Связь мистера Нисбета с вами, милорд, открыла его милости все двери как Акрополя, так и других достопримечательностей древней столицы. Ныне Афины Перикла предстали передо мной во всей своей первозданной красоте.
Храм богини Афины, называемый Парфенон, я не могу описать словами, достойными того впечатления, которое он производит. Могу только сказать, что это самое волнующее воплощение союза красоты и простоты, какое только можно вообразить. К несчастью, Парфенон и знаменитый Великий портал, который древние называли Пропилеи, и все то, что находится внутри стен Акрополя, сейчас используется турками в качестве крепости и наводнено мелкими торговцами и надменными янычарами. Пренебрежение, в котором каждый день находятся эти величайшие из монументов, больно даже описывать.
Солдаты распродают фрагменты этих строений любому желающему. Каждый путешественник в меру сил добавляет разрушений в общую картину. Турки сбивают головы со статуй. Известны примеры, когда они разрушали даже сами статуи и другие архитектурные сооружения для того, чтоб добыть скрепляющий их свинец и обратить его в боеприпасы. Камни со стен и колонн были использованы при постройке тех жалких жилищ, в которых обитают эти дикие люди. Засвидетельствовать все оскорбления, которым подвергаются прекрасные творения, невозможно.
Парфенон Фидия, бесспорно, находится в состоянии разрушения. Мы должны действовать немедленно, дабы сохранить то, что уцелело, и завершить важную работу, начатую вашей милостью. Турецкие чиновники ежечасно чинят препятствия вашим художникам и модельщикам. Комендант не позволяет никому даже приближаться к Парфенону без фирмана самого султана. Фирман — это письменное разрешение, подписанное и снабженное печатью повелителя. Без такого фирмана эти великие барельефы, величественный фриз, метопы, статуи богов на фронтонах — последние уцелевшие чудеса древней цивилизации — не могут быть ни срисованы, ни отлиты в копиях вашими сотрудниками.
Каждый день, что они проводят в бездействии, несет потенциальные разрушения этим творениям, ибо кто знает, что может случиться завтра? Комендант собственноручно сбил с постамента одну из статуй, чтоб свинцом с нее набить свой пистоль. Действовать надо без промедления, уверяю вас.
Остаюсь ждущим ваших дальнейших распоряжений.
