вдруг почувствовала какое-то облегчение, что ли… Мне местные тетки наперебой советовали мужу не говорить, мол, он тебя женщиной перестанет считать. А я думаю — и отлично! Так я устала тащить на себе это звание! Даже от гормонов отказалась. Ну их! Не женщина, так не женщина. Зато человек.
— И Герман перестал считать тебя женщиной? — интересуюсь с каким-то болезненным любопытством.
Чего еще я о нем не знала?
Полина задумывается на несколько секунд, хмурит брови.
— Понятия не имею, — говорит она наконец. — Меня это не особенно волнует, знаешь. Секса у нас не было уже давно, и я больше его не хочу. Ни с кем. Как сильно на нас влияют гормоны, ты бы знала! Теперь их нет, и я чувствую такую свободу! Зачем вообще нужно выстраивать отношения с каким-то посторонним мужчиной? Кто это придумал? Вот мама и дочь мне родные, с ними все понятно. А Герман… он ведь со мной по крови не связан.
— Но как же… — я даже теряюсь. — Вместе и жить проще. Тем более, он заботится о тебе, сама говоришь, не бросает в болезни.
— Ну вот мы с ним останемся связаны дочерью — этого хватит. Я уже все придумала — пойду преподавать журналистику в Маруськин лицей! Хотела сначала репетитором, но меня отговорили — мол, богатенькие детки относятся к ним, как к прислуге. Открою какие-нибудь курсы, буду учить деточек, как правильно подавать информацию. Они танцевать и петь умеют для своих тиктоков, пусть учатся писать к ним сценарии и внятно высказывать мысли. По-моему, отличная идея!
В ее глазах загорается такое воодушевление, которого я давно не видела.
Мы не так уж часто встречались даже за эти десять лет, но мне всегда казалось, что Полине очень нравится ее жизнь жены богатого бизнесмена.
Причем так по-старомодному нравится, не в духе современной моды на демонстративное богатство, а в стиле «старых денег», когда покупают очень дорогую одежду без брендовых ярлычков, ходят не на презентации и форумы, а в оперу и на балет, а для гостей выставляют еще классические сервизы с кобальтовой сеточкой или тонкой росписью по фарфору вместо творений модных дизайнеров.
Конфеты в вазочках, вышитые скатерти, кресла в чехлах, дубовые книжные шкафы с качественно изданной классикой — настоящая роскошь старой интеллигенции, которая наконец-то может себе позволить хороший вкус.
Я всегда больше любила современное искусство и экспериментальные форматы, поэтому у нее в гостях казалась себе легкомысленной и поверхностной.
Королевская сдержанность эмоций Полины была лишь бонусом к ее образу.
Мне казалось, она нашла себя в браке с таким же безупречным Германом.
Но сейчас ее глаза сияют — она снова та слегка циничная, умная, веселая журналистка, с которой я познакомилась много лет назад на «Дне здоровья», куда нас вывез целиком один уже не существующий издательский дом.
Мы там пили много красного вина — для здоровья! — ели шашлыки, гуляли по длинным, по-сентябрьски меланхоличным аллеям, а вечером играли в «мафию».
Помню, мы с ней, две первых убитых мирных жительницы, вздохнули, дружно встали и пошли доставать из холодильника розовое вино.
Так и познакомились.
Мне всегда казалось, что она чуть-чуть покровительственно относится ко мне.
Но сейчас… Сейчас мне почему-то кажется, что все эти годы не только я ей завидовала — но и она мне.
— Ты не вернешься к нему? — все еще с недоверием спрашиваю я, теряясь в происходящем.
— Зачем? У меня прекрасные родители, друзья, умненькая дочь. Будет любимое дело. Знаешь… — она наклоняется ко мне и понижает голос. — Мне звонили из университета пару лет назад, звали преподавать. Может быть, еще не поздно! Представляешь? Я могу стать преподом!
— Герман ведь не хочет с тобой разводиться! — внезапно догадываюсь я. — Это ты хочешь! Что ты ему такого сказала перед тем, как он ушел?
У Полины такой вид, словно она очень хочет улыбнуться — может быть, даже победно, но ей больно. Она смотрит на меня, снова царственно откидывается на спинку кресла и медленно говорит:
— Я сказала, что только он мог так качественно разрушить мечту каждой девочки об идеальном браке. Самым коварным способом — женившись на ней. Подарив ей эту мечту! Когда все так, как рассказывали в сказках и описывали в книгах. Заботливый муж, дом — полная чаша, ребенок-вундеркинд. Но при этом — не то! Понимаешь? Не то! Все ингредиенты положили в борщ правильно, но получилось — невкусно!
Это так похоже на то, что говорил Герман, что мне становится не по себе.
Удивительно, но спустя десять лет совместной жизни они все так же чертовски походят друг на друга и мыслят на одной волне. Даже вставшая между ними измена приводит их к одним и тем же выводам.
— И все-таки он идеально тебе подходит… — говорю я тихо. — Что бы ты ни думала. В конце концов, Поль… Ты же не собираешься бросаться во все тяжкие и уходить в загул, искать себе нового мужика?
— Нет, нет, нет! — она чуть ли не в ужасе машет руками.
— Тогда почему бы не жить дальше вместе? Воспитывать дочь. Ну не начинать же все с начала?
Полина царственно откидывается на спинку кресла и качает головой с насмешкой во взгляде.
— Лан, в сорок лет только и начинать, что с начала. Возраст от сорока до шестидесяти — золотой век. Много сил, много планов, уже есть мозги и нет иллюзий. А мужик… Ну мне всю жизнь внушали, что главное — хорошо выйти замуж. А что, если нет?
— И весь этот «золотой век» прожить одной?
— Не одной, Лан. Не одной. Просто — без мужчины. Я ставлю точку в своей карьере женщины. Долго искала любовь, нашла идеального мужчину, но не смогла его удержать. Кажется, брак — просто не мое.
Полина разводит руками, но несмотря на браваду, я чувствую в ее голосе боль.
В том числе и физическую.
Мне хочется подойти к ней, обнять и прошептать «Прости меня».
Потому что это все — моя вина.
Ее боль. Ее болезнь. Ее опустившиеся руки.
Но, конечно, я не
