встрече со мной и других важных мелочах.
Почему?
— Почему? — спрашиваю я Германа.
Мы идем с ним по торговому центру, нам очень нужно наконец поговорить, но в каждом кафе, баре, ресторане заняты все столики.
Пятница, вечер, непогода — аншлаг.
Он в летних светлых брюках и рубашке-поло, стройный и красивый как всегда. Я вижу, как сворачивают головы женщины, попадающиеся нам навстречу и в первый раз задумываюсь о том, что он объективно привлекателен. Вот просто оставишь посреди улицы — и найдешь скорее всего не одного.
Мне хочется взять его за руку, сплести наши пальцы, прислониться к плечу и вдохнуть прохладный запах. Показать, что этот мужчина — мой. Последние минуты, но мой.
— Все и так было ясно, — говорит он и все-таки берет меня за руку.
Прикосновение сухой и горячей мужской ладони ударяет меня таким пронзительным желанием чтобы эти пальцы пробежались по моей коже, погладили, приласкали, что я отскакиваю в сторону и ускоряю шаг.
Ныряю в дверь с надписью «Посторонним вход воспрещен».
Я теперь посторонняя, но он-то нет.
— Наоборот, — говорю я, прислоняясь спиной к стене в пустом коридоре, выкрашенном бледно-зеленой невыразительной краской. — Если поговорить, все станет слишком ясно. А мы предпочитали мутную воду. Можно было притвориться, что пока Полина или Игорь ничего не знают — им это не вредит.
— Лана… — Герман снова берет меня за руку, и меня снова сначала швыряет к нему в безумной жажде прикосновений, а потом — от него.
Потому что в этот момент в коридор откуда-то из-за угла вваливаются шумные рабочие в форменных комбинезонах и футболках. Не обращая на нас внимания, двое из них снимают панели со стен и, матерясь, начинают копаться в проводах, проходящих за ними, а еще двое раскручивают светильники на потолке, тем же матом рассказывая о том, какая там на улице хреновая погода.
До нашего напряженного разговора им дела нет, но…
— Идем, — говорю я и сворачиваю к служебной лестнице.
Взбегаю на несколько ступенек, Герман следом за мной — и ловит ладонями мою талию, оставаясь стоять ниже.
— Сейчас у нас появился шанс, — говорит он, глядя почему-то не в глаза, а на мои губы. — Шанс все сделать правильно. Я ушел от жены. Пока не буду разводиться, но…
— Нет!
Мой вскрик эхом разносится по лестничным пролетам — гулко и громко. Совсем не то место, где стоит говорить о подобном. Оглядываюсь по сторонам и толкаю дверь, которая открывается на маленький балкончик. Под нами — хоздвор, на котором по случаю непогоды никого нет.
Остекления у балкончика нет, поэтому мое модное платье мгновенно промокает — ветер швыряет в нас горсти мелких капель. И крыша над головой не спасает. Но по крайней мере, здесь нас никто не слышит, кроме этого ветра.
Поворачиваюсь к Герману, а он обнимает меня за плечи и меняет нас местами.
Теперь только ему достается вся морось, и темные волосы липнут к шее сзади, и так хочется дотронуться до них губами.
— Нет! — повторяю я. Ему и себе. — Ты видел, что с Полиной? Ты понимаешь, что в этом виноваты мы? Ты! Я!
— Что за ерунда, Лан? — Герман встряхивает меня, сжимая пальцы на плечах так сильно, что я мимолетно беспокоюсь, что останутся следы. — Что за дурацкие суеверия? Не бывает рака от печали, слепоты от нежелания знать правду и прочей эзотерической ерунды!
— Бывает! — возражаю я, тоже обнимая себя за плечи, только чуть ниже его пальцев. — Бывает, Гер. Ты даже не представляешь, как у нас, у девочек, все тонко настроено. Как пропадают месячные на нервах и ломаются гормоны от нелюбви.
— Чушь! — Герману приходится говорить громче, чтобы перекричать сумасшедший дождь, стучащий о жестяной козырек у нас над головами.
Получается резче, чем он собирался, и во мне взвивается злость.
— Нет! Я знала! Я чувствовала, что Игорь — не мой человек. Поэтому у нас и дети не получались! Понимаешь? Я — точно знаю, что бывает!
— Не могу поверить, что влюбился в женщину, которая верит в бабкины сказки!
С его словами соглашается гром, взрывающийся над нами и гремящий так долго, что ни слова ни сказать, ни услышать.
— Да черт возьми! — злится Герман, хватает меня за руку и тащит обратно на лестницу.
Четыре пролета вниз — и он толкает железную дверь, которая открывается в бетонную пещеру подземного гаража.
После грохота грозы здесь на нас обрушивается такая тишина, что я пугаюсь, случайно задев железный порожек каблуком — он отзывается гулким долгим звоном.
Герман ловит меня, обнимая тяжелыми ладонями талию, затянутую широким поясом. Я в его руках словно игрушечная, милая девочка, дама в беде. Хватит сопротивляться, глупышка, просто обними его в ответ, положи руки на сильную спину, почувствуй, как нагревается кожа под мокрой тканью рубашки.
Он горячий.
Он всегда был такой горячий.
Как мне вообще могло прийти в голову, что он ледяной и равнодушный? Я совершенно ничего не знала о нем еще зимой.
Может быть, и до сих пор не знаю.
— Все неправильно, — говорю я полушепотом, хотя на служебном уровне парковки кроме нас никого нет, да и машин совсем немного. Некому нас подслушать, — Все было неправильно с самого начала. Зря мы с тобой хотя бы не попробовали десять лет назад. Зря я сдалась своей слабости и согласилась выйти замуж за Игоря. Я чувствовала, что это не совсем верно, что это компромисс, но я так устала тогда бороться одна…
Я не смотрю ему в глаза. Мне страшно. Я кладу руку ему на плечо, словно собираясь танцевать медленный танец и смотрю на черные завитки волос, прилипшие к шее. Смотрю на промокшую насквозь рубашку. Смотрю на капли воды, стекающие по его коже.
— Лана… — он хочет привлечь меня еше ближе, но я прижимаю руки, сжатые в кулаки к груди и оставляю между нами зазор, чтобы не сдаться. — Я сделал все, что должен, чтобы быть с
