Ротарева. Высокая, широкоплечая, мужеподобная девушка, четырнадцати лет. Мне удается заглянуть на миг в ее глаза – я отшатнулся. Дикие, любого способные испугать своей опустошенностью глаза. Дина Владимировна читает вслух строчки из приговора суда, и слова ее, как камни, падают на сердце: «Привязали потерпевшую к дереву... Издевались... Перегрызли зубами вены... Убедившись в смерти потерпевшей, сбросили ее в колодец...»
Все в комнате молчат, потому что жутко. Тишину нарушает Васильченко.
– Как можно? За пятнадцать рублей убить человека? Откуда столько жестокости? – дрогнувшим голосом спрашивает Дина Владимировна. – Ты хоть понимаешь, что наделала?
– Я виновата, неправильно поступила, – говорит Ротарева .
– Неправильно?! – воскликнула Дина Владимировна. – Ты говоришь: неправильно?! – Овладев собой, она повернулась к Марине Дмитриевне Бондарчук, завучу школы: – Вы уже просмотрели ее дело, в какой класс оформим?
– В восьмой, – решила завуч.
– Пусть так, в восьмой, – согласилась начальник колонии. – В пятое отделение ее, значит. Все, иди, Ротарева , иди...
Но та стоит, переступает с ноги на ногу.
– Что у тебя еще?
– Спросить вас хочу, – мнется осужденная. – Если буду положительно ce6я вести и хорошо учиться в школе, будет надежда остаться в вашей колонии после восемнадцати лет и освободиться условно-досрочно?
Васильченко еще больше потемнела лицом.
– Ты, Ротарева, осуждена к девяти годам, как считаешь, закон справедлив?..
Она молчит. Потом поворачивается и так же молча выходит. У меня на душе вдвойне тяжело. И от сознания преступления, которое совершила эта девушка-подросток, и оттого, что думает она сейчас только о себе, только о благах для себя.
Второй заходит Надя Кроленко. Начальник колонии зачитывает строчки из личного дела, и каждый облегченно вздыхает – у этой квартирная кража. Все в жизни познается в сравнении. У Кроленко тоже преступление, но какая пропасть между девушкой, захотевшей иметь магнитофон, скажем, такой, как у ее подруги Аленки, и Ротаревой.
– Кто у тебя дома? – спрашивает Надю начальник колонии.
– Мама и отчим.
Васильченко заглядывает в дело.
– Братья не были в колонии?
– Нет.
– Ты одна, значит, такая?
– Да, – вздыхает, прищурившись, Кроленко, – одна.
– Выпивала?
– По праздникам.
– А мама, тоже по праздникам?
– Нет, мама каждый день, и отчим тоже.
– Все ясно, – подытоживает Васильченко и переводит взгляд на завуча школы.
Не успевает дверь закрыться за Кроленко – на пороге появляется третья осужденная. Эта – тоже за квартирную кражу. Нужны были деньги для покупки наркотиков – подобное объяснение слышу не впервые...
Последней конвоир заводит Хмельникову. В вопросах к ней и ее ответах мало нового для меня, поэтому слушал вполуха. К тому же ее не могли распределить в шестое отделение: в связи с приближающимся переформированием брали лишь восьмиклассников. Задумался я о Гуковой. Преступление ее не менее жестокое и бесчеловечное, чем у Ротаревой. Гукова, как и Ротарева сейчас, долгое время чувствовала себя спокойно, считала совершенное ошибкой, не мучилась и не страдала, заботилась только о себе. И только сейчас, лишившись после отправки Цирульниковой отрицательной среды, затосковала вдруг, раздражительной стала. А на днях узнаю, что заговариваться стала. Была в дисциплинарном изоляторе, а всем рассказывает, что в лифте каталась. Притом каждый раз с новыми неожиданными подробностями.
– Знаете, Владимир Иванович, какая неприятность? Ехала я на день рождения к подруге и не доехала. Лифтер – сволочь и пьяница, я его звала, а он не слышал. Песни пел, и каждый день ко мне во снах приходил, но дверь не открывал. Опоздала я на день рождения... – Гукова заканчивала свой рассказ, и я видел в ее глазах неподдельные слезы. – Цветы, представляете, повяли. И торг испортился.
Мысли о Гуковой были прерваны неожиданной фразой начальника колонии:
– Хорошо, убедили, пускай Хмельникова идет в шестое...
Я едва не подскочил: да зачем же нам такая...
Но Надежда Викторовна опередила.
– Возражений, конечно, нет, – сказала она негромко. – Кроме одного: мы ведь переформировываемся.
– Ничего, возьмете Хмельникову на время, – повторила свое решение Васильченко. – У вас сейчас сильный актив, лучшего варианта не подыскать.
Мнение начальника колонии о том, что в нашем отделении сильный актив, слышать, конечно, приятно. И все же настроение было подавленным. Хмельникова, судя по ее документам да и поведению в карантине, закоренелая смутьянка, десятки воспитателей прежде не могли найти с ней общий язык. За что нам с Надеждой Викторовной такой подарочек? Впрочем, возмущаясь решением комиссии, заботился я в большей степени не о себе, беспокоило другое – обстановка в отделении. Да, «отрицаловки» уже нет. Но нет ведь и устойчивого актива. Пятнадцатилетние воспитанницы, которые только-только прибыли в колонию, легко могли пойти за столь сильной личностью, как эта Хмельникова.
После приемной комиссии, выйдя во двор предзонника, мы с Зарей долго еще сокрушались полученным неожиданно «сюрпризом».
– Да не против я этой Хмельниковой, – в сердцах сказала Надежда Викторовна. – Только опять вот придется работать от светла до темна, а надо бы в квартире ремонт сделать, перевезти вещи из общежития. Да и мебель кое-какую купить.
– Вот и займитесь этим, – предложил ей.
Пришлось уговаривать Надежду Викторовну, и она, проведя в отделении воспитательный час, поехала в мебельный.
6
В тот же день Хмельникова входила в зону. Высокая, гордая, с разукрашенным личиком матрешки и двумя белыми бантами на голове появилась она под аркой. Ее обступили воспитанницы, глазеют. Оксана делала вид, что никого не замечает, а потом вдруг оскалилась, прохрипела самодовольно:
– Ну что, насмотрелись? Теперь валите!
Гукову, очевидно, задело за живое.
– Слушай, мы тебя обломим.
– Кто, ты?! – В речи Хмельниковой проскальзывает явное пренебрежение. – Твое место на кладбище!
Гукова, трусливая душонка, только внешне гонористая, отступила, проворчав что-то угрожающее. А Лаврентьева подошла к новенькой вплотную и предложила дружить.
– Катись-ка ты пока со своей дружбой, – ответила незлобно Оксана.
Войдя в комнату, Хмельникова первым делом попросила показать кровать той, которая грозилась ее «обломить». Это было одно из лучших мест – нижняя койка возле окна. Хмельникова сбросила постель вместе с матрацем на пол, положила свои вещи. Остолбеневшей от подобного действия Гуковой сказала:
– Чего смотришь?
