мне руки в локтях – знаете, как больно! – и затянули в одиночку. А я случайно лезвие нашла, чьей-то доброй рукой спрятанное, веревку перерезала. Пришел этот хмырь, дежурный, а я как завизжу, как брошусь на него, чуть глаза не повыдирала. Он отскочил, и я увидела впервые Цветкову. Пожилая женщина, внимательная, вежливая.
Только успела познакомиться с Цветочком – решили меня отправить на «психушку». Классная получилась прогулка. В поезде прокатилась до Рыбинска, а две недели в больнице проспала. Не курила, с врачами не ругалась – не хотелось, чтобы опять в локтях руки за спиной связывали, а это правда очень больно. Да и зацепаться лень было: питание усиленное – я же малолетка. Вот только молоко кипяченое... Шкурки плавают. Не могу я, тошнит. Божечки, за что такая мука! Отказываться решила – в рот силой вливают. Сорвалась я. В изолятор попала. А там девки блатные две... Накурились мы. Дым коромыслом. Толпа санитаров врывается.
– Живо встать!
Кого они на понт берут, божечки!
– Где шмаливо взяли?
– С собой привезли.
– Вас не шмонали?
Я – ему:
– Из ума выжил, старый?
Он меня по руке ударил.
– Сигареты на базу! – заорал, протягивая ладонь.
Я же ему спокойненько:
– У них своя база – мой карман. Достала – курю. Пронесла – не обшманали, теперь катитесь.
Не захотели иметь со мной дело и в «психушке». Отправили назад в Томск, божечки! Цветочек меня встретила, душу растопила, красивые речи повела. Можно в электроцеху гирлянды для елки собирать. Или коробки для карандашей в картонажном. Есть еще цех резиновых деталей, есть швейный... Я обещала подумать.
Чтобы не подводить Цветочка, согласилась на стройке помогать. Там «химики» вкалывали. С мужиками интереснее, как-никак. Да и сигаретами угостят... Засекли меня – выперли со стройки. В швейку определили. Сорвалась. Примкнула с Иркой к «столовским» на месяц. Взяла под ответственность холодильный цех, чтобы поближе к мясу, понимаете? Наелась я, божечки, как не лопну. А тут еще мыть надо. Позвала уборщицу из зала:
– Вера, помой. Я тебе пачку сигарет дам.
– Хорошо.
Ну я и укатила в отряд. Лежу. Хабаровск вспоминаю. Жизнь свободную. А тут Ирка влетает.
– Скорее в столовую. Поварша зовет.
– Да пошла она!
– Надо, Оксана, что-то стряслось. Паленым воняет из холодильного.
У меня все и оборвалось.
Бежим. С ног всех сшибаем. Поварша зверем встречает на пороге.
– Ты рубильник трогала?
Рубильник у нас в коридоре.
– На кой он мне! – сказала я.
Открываем мы дверь в цех... Божечки! Верка лежит вся обуглившаяся. Да за что же это ей такая смерть!
– Ты что! – кричу на поваршу. – Ты зачем дверь в холодильный заперла, когда уходила? – И норовлю двумя пальцами в беньки ее паршивые поцелить.
А она уклоняется, плачет. Клянется, что рубильник выключенный был. А кто же его тогда врубил?
Приехал следователь, разборы начались. Крайних не нашли. Поваршу из колонии выперли, меня в дизо засадили. Даже хорошо, что в дизо. А то не перенесла бы я похорон. Родители Веркины из Магадана примчали, убивались страшно за единственной дочерью. Меня порывались видеть, батя разорвать на куски грозился. Божечки! За что же? Не убивала я. А что вина на мне есть – не открещиваюсь. Так жалко девку, до сих пор кошки на душе скребут. Верите, Владимир Иванович? Вы должны верить, вы можете снять камень с моей души... (Плачет.) Да, спасибо. Я понимаю, конечно, провода и по мне шибанули б, возьмись я за мокрую тряпку. Все равно – душа стонет, грех на моей душе.
Вышла я с дизо, а легче не стало, Куда ни гляну, везде видение Верино. В школе «двояки», работа в швейке из рук валится. Сорвалась я, плюнула на работу, поплелась зачем-то в электроцех. Стащила звезду – для ночника в комнате. Но кто-то усек. Настучали дежурному офицеру. Схватили меня, божечки. Обыскали. И опять заперли в дизо.
Пришел пахан в камеру. Ну, Хозяин.
– Отправлю в другую колонию, – говорит.
Я об этом только и мечтаю.
– Да позора пострашишься, – подначиваю его специально.
И он клюнул.
– Вот увидишь, отправлю!
Через неделю пришла Цветочек, разжалобила меня и в школе уговорила учиться. Вижу – другого выхода нет, что толку бузить, надоело. Сижу на уроке – учусь. Вдруг вызывают на КП. Божечки, отец приехал. Это я так подумала. Но никто не приехал. Мне дали в руки обходной и сказали:
– Собирайся.
– Куда?
– В Мелитополь.
– А где это?
– Крым где, знаешь?
Божечки, это же на краю света!
Отпросилась я будто бы за письмами сбегать в жилую зону, а сама в школу, с отделением прощаться. Задержалась там. Вернулась на КП, контролер мне пощечину с размаха.
– Где была?
Решила и я его треснуть хорошенько на прощанье. Согнулся надвое, взвыл. Хозяин прибегает, но разбираться ему некогда.
– Обстричь, – говорит, – наголо.
Повел меня старшина стричь в комнату для свиданий.
– Садись.
– Божечки, да пошел ты! Холоп паршивый!
Старшина, зная, что я могу укусить, не грубил.
– Присаживайся, – повторил. – Я концы тебе подровняю.
– Не надо.
– Надо! – неожиданно поменял он тон.
Я поняла, чего он так осмелел, божечки. Друг его на помощь пришел, вдвоем, рассчитывали, легче будет. Сделала вид я, что смирилась, подошла кротко к столику с инструментами и схватила бритву. Разрезала пару раз воздух для острастки и как завизжу:
– Кто подкатит – сразу по морде!
Контролеры начали уговаривать меня положить бритву, обещали не стричь наголо, но кто же им поверит, божечки!
– Веди с бритвой! – ору я, продолжая станок на вытянутой вперед руке держать.
Не стали связываться, повели. Идут и хохочут оба: во баба!
Уехала я из Томска. Думала, кончились кошмары, но в поезде не обошлось без приключений. Смертник за стеной ехал, один в купе. И я одна. Вообще одна на весь вагон мужичков, божечки! И вот подходит солдат, записку от смертника передает. Его через сколько-то там дней расстрелять должны, хочет последний раз в жизни побыть с женщиной. Я спросила у солдата: за что его?.. Солдат лишь пожал плечами и ушел. А вагон ревет:
– Это не по-арестантски!
Кричат со всех купе, божечки, колотят тарелками по перегородкам. Солдат прибегает с перепуганным лицом.
– Может, согласишься? – уговаривает. – Они вагон раскачать грозят.
Что
