извинюсь и пропаду.
— Я по поводу Вероники Алмазовой.
— Вашу сестру сбили на перекрестке улицы Горького и Романова. Она перебегала дорогу в неположенном месте. Есть свидетели, да и камеры все зафиксировали.
А я вот помню, что Ника не нарушает правил. Кроме установленных вдоль дороги камер есть еще и иллюзии. За два часа, которые у меня были перед встречей со следователем, я отыскал настоящего свидетеля, а не тех, которых «нашли» заинтересованные люди. Отыскал, затуманил разум и выпотрошил всю информацию. Не слишком гуманно, но Сергей ничего не вспомнит — воспоминания о допросе я ему качественно заретушировал. Кроме того, компенсировал вмешательство. Мужик корил себя тем, что ведет себя слабовольно — постоянно занимает деньги собутыльникам, которые не собираются их возвращать, прощает измены жены, и я устроил ему закалку — тот месяц провел в иллюзорной тайге, куда его выкинули с вертолета с одним ножом. Подкидывая стрессовые ситуации (и помогая с этим стрессом справляться) провел его от паникующего жалкого обывателя до уверенного в себе сверхчеловека, который в конце своего путешествия против тройки гноллов сражался, и не получил неприятных ништячков в виде ПТСР или кошмаров. Потом, конечно, заретушировал воспоминания о прожитом, но вместо старой личности за штурвал встала другая — закаленная и уверенная в себе. Но сейчас не об этом.
— А теперь давай я расскажу тебе, как было дело, — спокойно предложил я следователю. — Ты же не против?
Мужчина попытался было возмутиться — как же, я обращаюсь к нему не на «вы», но не смог ни раскрыть рот, ни подняться со стула — я зафиксировал его в том положении, в котором он сидел.
— Моя сестра уважает правила, и она переходила дорогу именно там, где нужно, — продолжил я. — А Лексус, за рулем которого сидел семнадцатилетний Кирилл Салтыков, мчался под девяносто километров в час — чудо, что Ника вообще осталась жива. Ты слушаешь?
Следователь слушал. Бледнел, дрожал, пытался вырваться из железных тисков моей воли, но слушал.
— Сразу после ДТП Салтыков и трое пассажиров, не обращая внимания на мою сестру, потерявшую сознание и истекающую кровью, скрутили номера с автомобиля и вызвали «своих». Вскоре на место трагедии приехали десяток иномарок с представителями рода. Они успели даже раньше скорой помощи, представляешь?
Род Салтыковых, пусть и не древний, но богатый и уважаемый: они обросли связями, как деревья корнями. За ними числится девять А-ранговых осколков с углем, из которого эти люди гонят бензин для всего города, что тоже накидывает им очков влияния. Не знаю, чем и как тебя уламывали, но оно и не важно. Меня другое беспокоит- если сестра придет в сознание, она легко опровергнет ваши поддельные видеозаписи, рассказав реальную версию событий. Поэтому, подозреваю, что прийти в сознание она не должна — подозреваю, что ей уготовано умереть от какой-нибудь трагической случайности, или внутренних травм, «незамеченных» целителями.
В кабинет постучали. Спустя секунду дверь приоткрылась и на пороге появилась девушка.
— Александр Михайлович?
Хозяин кабинета не шевелился, но девушке привиделось, что он повернулся к ней и попросил не беспокоить его еще полчаса, что бы не случилось.
— Хорошо, — с легкой растерянностью сказала девушка и закрыла дверь.
— Раз у нас есть время, давай-ка сделаем из тебя образцового слугу закона. После моего вмешательства ты, мудила, раскрутишь этот клубок купленных связей. А потом уже по ситуации — исповедаешься губернатору и назовешь имена всех козлов в погонах, получив соответствующее наказание, либо — останешься работать на этом же месте, искупая неподкупной службой вину перед городом и всеми, кого прежде обманывал.
— Все… в той или иной степени замараны… — выдыхает мужчина. Его жутко пугает перспектива стать честным и получить пулю в затылок от бывших друзей.
— Значит, пройдем с тобой по цепочке, — хлопаю я по плечу следователя. — Сперва сделаем честным тебя, а потом — всех остальных. Постарайся вспомнить адреса и имена…
Трачу пятнадцать минут на необходимые установки, но пока не активирую их — пусть все станут честными одновременно, чтобы не было казусов. Причем все, кто обработан мною, еще и друг с другом дружить будут — я выставлю необходимые императивы. Такой кружок голландского штурвала для них замучу — ахнут. Исчезнут откаты, покрывательство, укрывательство и недоносительство. Круговая порука будет, но лишь в положительном смысле. Увы, подобное изменение в поведении от менталистов не скроешь. Но все же, если их рассекретят позже, чем новые установки врастут в самую суть людей, ни один менталист не сможет без проблем справиться с последствиями — я весьма глубоко засовывал установки и изменял слишком многие воспоминания.
Да и прикажут ли менталистам корректировать личности, или менять людей на постах? Все же кроме честности я не стану ничего добавлять — ни верность себе, ни ненависть к императору. Представляю, как будет звучать отчет менталиста о найденных установках: «при стандартной проверке служащего такого-то мною была обнаружена повышенная честность».
* * *
В больницу мы со Степаном поехали вместе. Мама и папа вовсе с утра туда отправились. Отец свалил руководство кузней на птиц, и не стал сегодня отправлять оговоренное пространственное кольцо с товаром в Днепр. Покупатель оказался понимающим, и не стал скандалить. Но все-таки надеюсь, что отец не забьет на собственноручно создаваемое предприятие.
Мы сидели втроем на стульях в одноместной палате. Мама и отец вспоминали какие-то истории — как связанные с Вероникой, так и совершенно посторонние.
— Расскажешь что-нибудь? — смотрит на меня отец.
— Да не могу ничего вспомнить… — неловко пожал я плечами. Как обычно, когда кто-то говорит «расскажи что-нибудь», из головы пропадают все мысли. — Хотя погодите, есть один момент. Не знаю, почему именно его вспомнил. Мы недавно гуляли вечером. Случайно получилось — она шла с чьего-то дня рождения, а я по своим делам ходил. Пересеклись в квартале от дома, и решили пройтись, навернуть кружок по району. Разговаривали об отношении к боевым искусствам, еще о какой-то чуши. Ника была в тех самых черных туфлях на каблуках. И вот идем мы через парк, и я слышу, что-то в кустах шуршит. Говорю сестре, что надо бы поторопиться, мало ли кто в этом парке вечером из нор вылезает, а она шума не слышит и отвечает, что не побежит наперегонки до дома и не ускорится — каблуки мешают. Идем дальше, а шорох не стихает, будто что-то крадется прямо а нами. Вероника снова ничего не слышит.
