всенародное горе. Лишь немногие ликовали, среди них оказался Лаврентий Берия.
– Хрусталёв, машину! – этот ликующий возглас Берии, прозвучавший, когда присутствующим на Ближней даче стало ясно, что Сталин умер, и запомнившийся Светлане, повторили из её мемуаров все, кто писал о похоронах Сталина, найдя в радостном выкрике доказательство преднамеренного убийства. Но не было ли это лишь шкурной радостью от мысли, что «мингрельское дело» завершено и теперь можно на девяносто градусов развернуть курс корабля?
Серго Берия узнал о болезни Сталина 2 марта, когда пришёл домой пообедать.
«Обычно в это время приезжал и отец, но в тот день его не было. Мама сидела заплаканная и сразу же сказала мне, что у Иосифа Виссарионовича удар и, по всей вероятности, он не выживет.
– Ну а ты-то чего плачешь? – спросил. – Помнишь ведь, что отец говорил… – Речь шла о том, что готовил нам Сталин. Мама, разумеется, обо всём знала – отец действительно предупреждал нас о том, что может случиться.
– Знаешь, – ответила, – я всё понимаю, но мне его всё равно жаль – он ведь очень одинокий человек.
Я сел обедать, а мама поехала к Светлане»[61].
Далее Серго Берия пишет, по-видимому ссылаясь на маму, Нину Теймуразовну: «Известно, скажем, что Светлана у кровати Сталина чуть ли не сутками сидела. Мы же знали, что она находилась дома и была совершенно спокойной. Я не хочу сказать, что она не любила отца, но это была отнюдь не та безумная любовь, о которой столько написано…»
Отчасти это близко к истине, если вспомнить по «Письмам к другу», что, сидя у постели умирающего отца, она вспоминала Каплера. Но это лишь часть правды. Через четырнадцать лет, осмысливая свою жизнь, перед тем как решиться остаться на Западе, Светлана писала в книге «Только один год», что ей было больно и страшно все три дня, проведённые у постели умиравшего отца. Но она чувствовала и знала, что вслед за его смертью наступит освобождение, которое будет освобождением и для неё самой. Страшное признание – не у каждого кремлёвского чада нашлось мужество его сделать.
Дети советских вождей, соратников Сталина, чьи руки запачканы кровью, – сыновья Хрущёва, Берии, Маленкова и Микояна, – отважившись на мемуары, своих отцов обеляли даже после того, как стало известно об их личном участии в репрессиях. Их книги, по-разному озаглавленные, просятся в серию «Мой папа самых честных правил». Кремлёвские сыновья были такими же свидетелями истории, как и Светлана Сталина, но на мужественный поступок они не решились и, иначе сложись обстоятельства, недрогнувшей рукой продолжили бы дело отцов.
Дочери вождей – Воля Маленкова, Вера Булганина, Рада Хрущёва – тихо молчали в тряпочку. Другая Светлана, Молотова, выпускница МГИМО и сотрудница института общей истории РАН, умершая в 1989 году, ни слова не сказала о роли своего отца в проведении коллективизации, как и о своих чувствах, когда любимый папа сдал маму в руки Абакумова. Промолчал и умерший в 1989 году зять Молотова Алексей Никонов, редактор журнала «Коммунист».
Загадочный Надирашвили
Человек так устроен, что многие события, современником которых он был, потрясшие мир и трагические для тех, кто оказался в них вовлечён, если его лично они никак не задели, забываются быстро – много ли москвичей, не заглядывая в Интернет, припомнят дату теракта в московском метро? А когда им назовут 29 марта 2010 года (потому как теракты в метро с многочисленными жертвами случались в разные годы), мало кто вспомнит, что он (или она) делали в этот день.
Одно событие заслоняет другое, одно переживание сменяется следующим; третья, четвёртая, пятая… любовь затмевает предыдущую, сохраняя в памяти лишь самую первую. Плохо помнится незначительный разговор, быстро оседает в хранилищах памяти, но не стирается – неистовый шторм поднимает со дна океана песчинки. В состоянии стресса события прошлого неожиданно всплывают на поверхность, и тогда забытые страницы видятся по-другому. Через призму десятилетий былые времена выглядят иначе.
Нечто подобное произошло со Светланой Аллилуевой. В 1984 году она ненадолго вернулась в Советский Союз. Кто-то из родственников или друзей ознакомил её с книгой Абдурахмана Авторханова «Загадка смерти Сталина: заговор Берия». Версия о заговоре и насильственной смерти отца показалась Светлане неправдоподобной, но напомнила о событиях, которые она упустила при написании книг «Двадцать писем» (1963) и «Только один год» (1969).
Загадочная история началась незадолго до смерти отца, но основные события развернулись уже после его смерти. Светлана предала её гласности в 1991 году[62] – Авторханову показалось, что её новые воспоминания полностью поддерживают его версию заговора, и в очередном переиздании «Загадки смерти Сталина» он их по-своему интерпретировал. За последующие двадцать лет расследований в направлении, указанном Светланой Аллилуевой, не было проведено. Приведённые ею факты остались малоизученными и загадочными. По неизвестной автору причине удивительная история не была продолжена или даже упомянута в фундаментальных исследованиях Волкогонова[63], Радзинского, Медведева и Млечина, получивших эксклюзивное право работать в архиве Сталина и черпавших вдохновение из первых двух мемуарных книг Светланы Аллилуевой. Не сговариваясь, они о ней умолчали. Но что же она вспомнила через 38 лет после смерти отца и на что обратила внимание историков?
Последний разговор Светланы с отцом, одноминутный, в телеграфном стиле, состоялся в январе или феврале 1953 года (точную дату она за давностью лет подзабыла).
Внезапно он позвонил ей и, не задавая вопросов о том, как она обустроилась в «Доме на набережной», куда переехала после второго развода, или о внуках, которые его интересовали постольку-поскольку, напрямую спросил: «Это ты передала мне письмо от Надирашвили?»
– Нет, – ответила Светлана. Она давно усвоила железное правило, со школьной скамьи вдалбливаемое отцом: ничьих писем к нему не носить и «почтовым ящиком» не работать.
– Ты знаешь его? – недоверчиво спросил он.
– Нет, папа, я не знаю такого.
– Ладно, – успокоился он и повесил трубку, не дав ей возможность задать вопрос о его самочувствии.
Это был деловой звонок, в котором не было ничего личного. Он запомнился Светлане лишь потому, что оказался последним. Фамилию Надирашвили до того, как ей позвонил отец, она ни разу не слышала. Кто-то подсунул Сталину письмо, которое он прочёл. (Девять из десяти читателей Авторханова/Волкогонова радостно воскликнут: «Берия!») Однако, вспоминает Хрущёв, после ареста Поскрёбышева просматривать почту было некому, и гора писем лежала на столе непрочитанной.
«А сейчас скажу сразу, что как-то в последние недели жизни Сталина мы с Берией проходили мимо двери его столовой и он показал мне на стол, заваленный горою нераспечатанных красных пакетов. Видно было,
