как в ванной монотонно капает вода из неплотно закрытого крана.
— Чем болен твой… сын? — неожиданно спросила Алиса.
— Что? — он растерялся. — Почему болен?
Она повернулась к нему и терпеливо, словно слабоумному, пояснила:
— Потому что многократно повторяющиеся судороги и припадки у шестимесячного ребенка — это свидетельство серьезного заболевания. Что с твоим сыном?
Нолан молчал. Он прочитал сообщение, но совершенно не уловил смысла, зацепившись взглядом лишь за слова «наш мальчик» и «Кристофер». О каких судорогах речь?
— Я не знаю, — выдавил он.
— Как не знаешь? — не поняла она. — Врачи не могут поставить диагноз?
— Черт возьми, Эли! — вдруг заорал он так, что она отшатнулась. — Я же сказал, что не вижусь с его матерью, не общаюсь и не поддерживаю никаких отношений! Да я, вообще, никогда его не видел…
Алиса смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых все еще отражалось непонимание.
— Не видел собственного ребенка? — почему-то шепотом спросила она. — Ни разу за полгода?
Ему нечего было сказать. За все это время он, большей частью, вообще не вспоминал о существовании мальчика и совершенно им не интересовался, с чистой совестью ограничиваясь финансовой помощью.
Алиса прижала ладонь к щеке.
— Что ты за человек, Нолан? — произнесла она дрогнувшим голосом. — Как тебе удалось за такое короткое время предать сразу всех? Когда ты стал способен на подлость? Да что с тобой произошло⁈
Слова хлестали, доставляя почти физическое страдание.
— Эли! — он сделал шаг по направлению к ней, но она выставила вперед руку в предостерегающем жесте.
— Боже мой, я тебя совсем не знаю… — мертвым голосом произнесла она. — За восемь лет я так и не смогла разобраться в тебе.
Он стоял, не шевелясь, словно парализованный, четко осознавая, что только что между ними закончилось что-то очень важное, что-то, что делало их одним целым существом с единым дыханием и сердцебиением, с едиными нервами и кожей. И теперь совершенно непонятно было, как жить дальше этой обрубленной половиной.
— Я хочу побыть одна, — сказала она.
— Нет! — он не собирался никуда уходить, но она смотрела холодно и непреклонно, своим взглядом вмиг возведя прозрачную, но непреодолимую стену между ними.
— Я хочу побыть одна.
И Нолану ничего не оставалось, как развернуться и выйти из комнаты.
Она так и не открыла дверь, не откликнулась на его тихий зов. Он и не надеялся на это. Он уже вообще ни на что не надеялся. Теперь казалось невозможным, что еще несколько часов назад он строил игривые планы, твердо веря, что нет на свете той силы, которая могла бы помешать их воплощению. Сила нашлась.
«Наверное, что-то серьезное», — совершенно отрешенно подумал Нолан, вновь вспоминая панический тон сообщения. Должно было случиться действительно что-то из ряда вон выходящее, если Ким решила обратиться к нему. Ведь за эти полгода она ни разу не нарушила своего обещания, ни разу не позвонила ему и не дала о себе знать каким-либо другим способом. И ребенка он знал только по немногочисленным фотографиям. Обычный сероглазый и светловолосый малыш. Как у них с Ким мог получиться сероглазый ребенок? В том, что это его дитя, сомневаться не приходилось, данные экспертизы были достаточно красноречивы. А теперь Ким твердит что-то о судорогах, случившихся четвертый раз за последние два месяца.
Нолан вдруг почувствовал раздражение. Он не врач. Чем он-то может помочь? Он достаточно хорошо обеспечивает их, чтобы она могла воспользоваться услугами самых лучших клиник. Зачем было отправлять это сообщение?
В глубине души он прекрасно понимал, зачем. Ким была напугана, смертельно напугана, и это был жест отчаяния. Только вот ему от этого понимания никак не легче.
Откинувшись на спинку дивана, Нолан закрыл глаза. «Господи! — взмолился он, обращаясь к тому, кого вспоминал не так уж часто в своей полной удовольствий жизни. — Я признаю этого ребенка, я дам ему свою фамилию. Я буду заботиться о нем. Я буду любить его. Только… помоги, помоги мне сохранить ее… Мою Эли».
…Негромкий шорох разбудил его. Яркий солнечный свет заливал гостиную. Нолан вскочил и сразу же увидел Алису. Она стояла в дверном проеме, одетая в джинсы и толстовку. И он все понял еще прежде, чем увидел собранную сумку позади нее.
— Нет! — покачал он головой. — Даже не думай! Я никуда тебя не отпущу!
Прихрамывая сильнее, чем обычно, он приблизился, схватил ее за руки.
— Ты никуда не пойдешь!
Алиса не шевелилась, только подняла на него глаза. Глаза, которые ничего не выражали.
— Я сама заберу Ориона у Риты, — сказала она.
— Эли, — он взял ее лицо в ладони, — прошу тебя, не разрушай все! Я люблю тебя, ты нужна мне, а я нужен тебе! Мы не сможем друг без друга. Черт возьми, Эли, ты знаешь это!
Она покачала головой и, взявшись за его запястья, оторвала его руки от своего лица.
— Я все исправлю! — с тоской проговорил он.
— Как⁈ — с горестным недоумением сказала она. — Все, что мог, ты уже сделал.
— В жизни нет ничего непоправимого!
— Я не верю тебе больше, Нолан… — сказала Алиса, не глядя на него. — Как это можно исправить?
Она замолчала, а потом произнесла сквозь сжатые челюсти:
— Прости, но я… видеть тебя не могу!
Она достала из кармана толстовки кольцо, с тихим стуком положила его на комод. Наклонилась, взяла сумку.
— Не уходи! — его беспомощный шепот настиг ее у самой входной двери.
Алиса на секунду замерла, а потом бесшумно закрыла за собой дверь. Ту самую дверь, которая только что разделила его жизнь на две половины.
Нолан подошел, зачем-то потрогал холодную металлическую ручку. «Почему я стою здесь? — с отчаянием подумал он. — Почему не бегу вслед за нею?»
И он до боли зажмурил глаза, прижимаясь лбом к гладкой деревянной поверхности.
Конец I части
Часть 2
«Без тебя» Глава 31
Дублин, осень
Под конец дежурства на нее накричал Марк. Нет, не накричал — наорал. За все десять лет знакомства он никогда так на нее не орал. Его экспрессивная речь изобиловала ненормативной лексикой, половину из которой Алиса не понимала, потому что в раже Марк то и дело сбивался на родной гэльский. Из
