Читаем без скачивания Покаяние - Кристин Коваль

больше невозможно, но он знал, что она по-прежнему где-то там, что где-то в Колорадо бьется ее сердце. Но оставшегося родителя Джулиан потерять не готов.

Когда самолет начинает снижаться, Джулиан не обращает внимания ни на вид из иллюминатора, ни на восхищенные голоса лыжников, а включает телефон сразу, когда тот, по его мнению, уже может поймать сеть, хотя они еще не приземлились. Телефон тут же оживает и выдает серию уведомлений, и Джулиан догадывается отключить звук, только когда сосед по креслу бросает на него раздраженный взгляд. Маюми, секретарь, друзья-врачи, длинное голосовое из больницы, в котором говорится, что Мартину закончили оперировать. И сообщение от Энджи: она ждет его у входа в аэропорт.

Он толкает дверь и, моргая, выходит на зимнее солнце, которое отражается от снега и металла. Джулиан ни за что бы не подумал, что Энджи его встретит, но вот она, стоит на тротуаре в расстегнутой куртке, засунув руки в карманы джинсов.

– Помнишь Дженнифер из школы? Она работает в больнице медсестрой. Она позвонила мне, потому что читала в новостях, что твоя мать занимается делом Норы, – говорит Энджи и торопливо добавляет: – Правда, так нельзя, поэтому не говори никому.

– Но откуда ты знала, каким рейсом я прилечу? – Он вдруг неожиданно чувствует скованность и неловкость. Они еще не оставались наедине, не говорили ни о чем, кроме Норы и Нико.

– Позвонила тебе на работу и выпытала у секретаря.

– Дженнифер что-нибудь говорила о моей матери?

– Все нормально, Джулиан. С ней все будет нормально. Она не… С ней все будет хорошо.

На глазах у него выступают слезы, и он не хочет, чтобы Энджи их видела, потому что у нее в семье все совсем не нормально. Ее доброта шокирует Джулиана так же, как и известие о том, что мать не умерла.

– Ей поставили стент, – говорит Энджи. – Шунтирование не понадобилось, ничего такого.

Он пытается сглотнуть ком в горле.

– Но, Джулиан… У нее слабое сердце. Видимо, с ним уже давно что-то было не так, но она не обращала внимания на симптомы. У нее сердечная недостаточность, ей потребуется реабилитация и придется провести несколько месяцев дома, пока не поправится.

Энджи обнимает его – делает то, что ему хотелось сделать с самой первой встречи по делу Норы, но он не мог, не при Дэвиде, не при матери. Энджи приподнялась на цыпочки и, став с ним почти одного роста и каким-то образом окутав его своим более миниатюрным телом, притянула его голову к себе на плечо. При воспоминании о том, каково это, об утешении, которое он много лет назад не ценил, его затуманенное сознание затапливает эмоциями.

– Энджи, мне так жаль, – шепчет он. – Что так вышло с Нико и Норой, что тебе приходится проходить через все это, и… Прости за все. Мне очень, очень жаль.

Он поднимает голову: в глазах у Энджи стоят слезы – лужицы над темными кругами и под тревожными морщинками, которые теперь углубились. Он и сам дает волю слезам, слезам облегчения и скорби, и они с Энджи стоят, обнявшись, на тротуаре, а мимо проходят спешащие начать отпуск туристы с чемоданами на колесиках и сумками, до отказа набитыми лыжным снаряжением.

Палата Мартины расположена в западном крыле больницы, окна там выходят на гору Майнерс-пик. К тому времени, как они добираются туда и заканчивают разговор с врачом, заходящее солнце окутывает палату розовым светом. Мартина не спит, и, когда входят Джулиан и Энджи, ее глаза загораются.

– Я думал, ты…

– Умерла? – говорит она медленно и немного неразборчиво из-за анестезии и печально улыбается. – Так легко ты от меня не отделаешься, Джулиан. Я, конечно, старая, но не настолько.

– Нет, – торопливо говорит он, – я думал, ты спишь, или под обезболивающими, или… Не знаю, на ИВЛ например. Как ты?

– Мне всего лишь ставили стент, так что дали только валиум, – отвечает Мартина. – Хотя могли бы дать и чего-нибудь посерьезнее.

Джулиан осторожно обнимает мать, и на него накатывает облегчение. Когда-то было время, от которого у него не осталось никаких воспоминаний, но Джулиан точно знает, что оно было – время, когда мать была для него всем миром, когда мир состоял только из них двоих. Период между двумя его отцами, до рождения Грегори, до того, как они уехали из Нью-Йорка. Фотография из того времени стоит у Мартины на фортепиано. Она сидит на скамейке в парке и подбрасывает Джулиана на коленях, улыбаясь тому, как он тянется к ее лицу. Наверное, он тоже был для нее всем миром. Он сидит на краешке стула у койки Мартины, все еще сжимая ее руку.

– Мам, я же говорил, что тебе нужно к врачу. Пока никакой юриспруденции. Тебе нужно минимизировать стресс.

Мартина поднимает перед его лицом руку, таким же жестом она дает Джеку команду «Стой!».

– Давай не будем сейчас об этом. Иметь проблемы со здоровьем в семьдесят два года – это нормально. Знаю, мне нужно было заняться собой раньше, но сейчас я здесь, со мной все хорошо.

В палате повисает тишина.

– Вообще-то благодаря валиуму у меня все даже прекрасно, – добавляет Мартина. Лицо у нее бледное, а морщинистая кожа вокруг глаз натянулась туже, чем обычно, но подбородок расслаблен. – Давай сменим тему.

– Мне пора, – говорит Энджи, отступая в коридор. – Я просто подвезла Джулиана.

– Оставайся, – говорит Джулиан, пододвигая к койке Мартины еще один стул. – Можем поговорить о Норе, обсудить дальнейшие шаги.

– Нет, – одновременно говорят Мартина и Энджи и улыбаются друг другу.

– Мое счастье, – говорит Энджи.

– Поговорим о чем-нибудь позитивном. – Мартина на пару секунд закрывает глаза, затем открывает. – Никакой юриспруденции, ты сам сказал. Как в этом году лыжный сезон?

Теперь печальной становится Энджи.

– Я уже пару лет не катаюсь. Я настолько потеряла форму, что, наверное, упаду, если слишком разгонюсь.

– Помнишь, как Джулиан упал в последний день сезона, когда катался в одних плавках? – спрашивает Мартина.

Энджи смеется, и впервые с того дня, как он взялся за дело Норы, Джулиан видит, как ее лицо просветлело, впервые кажется, что она все та же, что и раньше, и облегчение от этого зрелища перевешивает тревогу из-за разговора о лыжах (и падениях с лыж) в этой палате именно с этими людьми.

– Да! Мы были в десятом классе, тренер тогда подбил всю команду кататься в купальниках. Джулиан так выпендривался, раскидывал в прыжке ноги и руки, крутил триста шестьдесят, но плохо приземлился. Это было что-то, его палки с лыжами по всему склону собирали.

– Причем прямо под подъемником, – признает Джулиан. Он до сих пор помнит, как ему тогда было неловко.