ненамного плодотворнее. Был краткий обмен письмами с Луи Бланом; а доктор Эвербек, отстаивавший своего рода мирный коммунистический гуманизм, основанный на идеях Кабе, послужил точкой опоры для того, что осталось от Союза справедливых. Уговорив семью Маркса провести две недели с ним в Остенде, Энгельс в августе 1846 года сам отправился в Париж. В регулярных письмах, которые он посылал Брюссельскому Комитету по корреспонденции, он сообщал о ходе своей пропаганды среди немецких рабочих, которую он направлял, в частности, против Грюна и учеников Прудона. Среди основных ремесленных союзов Парижа портные все еще находились под влиянием эмоциональной коммунистической пропаганды Вейтлинга (хотя сам он уже покинул город), поэтому Энгельс попытался завербовать остатки Союза справедливых (в основном членов профсоюзов столяров) и привить им определенную форму коммунизма. К октябрю он смог доложить в Брюссель, что новобранцы приняли определение коммунизма, включающее: отстаивание интересов пролетариата против интересов буржуазии; отмену частной собственности; и, как средство, насильственную демократическую революцию. Эта идеологическая победа, однако, не имела большого значения, поскольку Энгельс продолжал в том же письме: «Публика, перед которой мы выступали, состояла примерно из 20 столяров. Кроме наших собраний, они устраивают беседы с самыми разными людьми на окраинных бульварах, и вне своего рабочего объединения не образуют никакой настоящей группы…» [100] В этом письме Энгельс проявил нехарактерный для него реализм. В целом очевидно, что Энгельс слишком оптимистично оценивал успех своей пропаганды. В конце октября полиция вмешалась, чтобы остановить даже ту небольшую деятельность, которая существовала, и Энгельс счел более благоразумным обратить свое внимание на завоевание как можно большего числа девушек разных национальностей, прежде чем он покинет Париж.
Переписка с Германией велась довольно регулярно: периодически приходили сообщения из Силезии, вдохновляемой Вильгельмом Вольфом, из Вупперталя, где художник Кёттген (близкий друг Гесса) возглавлял коммунистическую группу, и из Киля, где движение возглавлял врач Георг Вебер. Маркс, однако, был нетерпелив из-за того, что Вейдемейеру не удалось найти издателя для «Немецкой идеологии» в Вестфалии, и отношения с ним стали напряженными. Центром коммунистической активности по-прежнему оставался Кёльн. Гесс находился там во второй половине 1846 года и объявил себя «в какой-то степени примирившимся с партией» [101]; он признавал необходимость основывать коммунизм на исторических и экономических предпосылках и с большим интересом ждал появления книги Маркса; его разрыв с Марксом стал окончательным только в начале 1848 года. Но идеи Маркса, похоже, оказали там очень мало влияния, хотя группа, организованная Роландом Даниельсом (близким другом Маркса) при поддержке д’Эстера и Бюргерса, была очень активна в местной политике.
Единственное сохранившееся письмо брюссельских коммунистов в Германию – это письмо Кёттгену, написанное в июне 1846 года. Маркс, вместе с другими членами комитета, критиковал «иллюзии» относительно эффективности петиций к властям, утверждая, что они могут иметь вес только «при наличии сильной и хорошо организованной коммунистической партии в Германии, а оба этих элемента в настоящее время отсутствуют». Пока же вуппертальские коммунисты должны действовать «иезуитски» и поддерживать буржуазные требования свободы печати, конституционного правительства и т. д. Только позже станут возможны специфически коммунистические требования: в настоящее время «необходимо поддерживать в одной партии «все», что помогает движению вперед, и не иметь по этому поводу никаких утомительных моральных угрызений» [102].
III. Создание Союза коммунистов
Важнейшим результатом деятельности Комитета по корреспонденции стало установление тесных связей между Марксом и Энгельсом и лондонскими коммунистами, которые в то время представляли собой самую большую и хорошо организованную общину немецких рабочих. До конца 1830-х годов самым важным центром был Париж, где изгнанные немецкие ремесленники в 1836 году основали Союз справедливых (тайное общество с кодовыми именами и паролями), произошедший от более раннего Союза отверженных. Ее первоначальной целью было внедрение в Германии прав человека и гражданина, и примерно половина членов состояла из ремесленников, а половина – из представителей профессий. Союз справедливых участвовал в восстании, организованном Бланки и Барбесом[78] в 1839 году, и после его провала большинство ее членов бежали в Лондон, где основали процветающее отделение [103]. В свою очередь, оно создало «подставную» организацию, Немецкую рабочую образовательную ассоциацию, которая к концу 1847 года насчитывала почти 1000 человек и просуществовала до Первой мировой войны.
Союз возглавлял триумвират в составе Карла Шаппера, Генриха Бауэра и Йозефа Молля. Шаппер был ветераном-коммунистом из Нассау, сыном бедного сельского пастора. Он присоединился к студенческому движению[79] и работал с Бюхнером и Мадзини, когда Маркс был еще школьником. По словам одного из его соратников по Союзу, Шаппер был революционером «скорее в силу энтузиазма, чем теоретических знаний» [104]. Бауэр был сапожником, Молль – кёльнским часовщиком, интеллектуально и дипломатически наиболее одаренным из троих [105]. Союз организовывал курсы четырежды в неделю в пабе Red Lion недалеко от Пикадилли. Немецкий профессор экономики Бруно Хильдебранд оставил воспоминания об одном из таких вечеров, которые заслуживают подробной цитаты, поскольку ярко передают атмосферу, в которой зародился Союз коммунистов (а также Немецкая рабочая образовательная ассоциация, которая долгие годы оставалась периферийной по отношению к деятельности Маркса). Хильдебранд описал вечер в апреле 1846 года, как раз в то время, когда Маркс начал устанавливать регулярные контакты с лондонскими коммунистами. Он писал:
«Мы отправились на место собрания Ассоциации[80] около половины восьмого, пребывая в напряжении и нетерпении. Первый этаж казался пивной лавкой. Там продавались портер и другие сорта пива, но я не заметил ни одного стула для посетителей. Мы прошли сквозь лавку и поднялись по лестнице в комнату, заставленную столами и скамейками, где могло разместиться около 200 человек. 20 или около того мужчин сидели небольшими группами и ели очень простой ужин или курили одну из почетных трубок (которых было по одной на каждом столе), держа перед собой кружку пива. Другие стояли, а дверь постоянно открывалась, чтобы впустить новых участников. Было ясно, что собрание не начнется еще какое-то время. Одеты они были очень прилично, в поведении присутствовала простота, не исключающая достоинства, но большинство лиц явно представляли собой рабочие. Основным языком был немецкий, но слышались также французский и английский. В конце комнаты стоял рояль с нотами – и это, в решительно немузыкальном Лондоне, свидетельствовало о том, что мы попали в нужное место. Нас почти не заметили и усадили за столик напротив двери. В ожидании Шаппера, товарища, который нас пригласил, мы заказали портер и традиционную маленькую пачку табака. Вскоре мы увидели, как вошел высокий и крепкий мужчина, являющий собой образчик здоровья. У него были черные усы, ясный и проницательный взгляд и властные манеры. На вид ему было около 36 лет. Он представился мне как Шаппер.
Шаппер пригласил нас сесть с
