взор становится все сложнее.
Чувствую, как холодеют кончики пальцев и тело парализует нервная судорога.
— Тогда в чем проблема подвезти тебя прямо к воротам? — продолжает допрашивать и я себя каким-то нашкодившим подростком ощущаю.
Ну неужели он в самом деле не понимает, почему я не хочу, чтобы нас кто-то видел?
Меня и так недолюбливают в коллективе, мягко говоря. К чему мне еще слухи за спиной? А они непременно польются рекой.
Будь на месте Бурова кто угодно другой, я бы может и не переживала, но его здесь каждая собака знает, и нет в коллективе такого человека, который бы не узнал машину.
— Марин, я жду, — вроде спокойно говорит, но все равно давит.
— Я не хочу, чтобы нас видели вместе.
— Я догадался, — хмыкает недовольно, — причину озвучишь?
— Мне не нужны лишние разговоры за спиной.
— Какая разница, кто и что говорит? Наши отношения никого не касаются.
Я поджимаю губы, находиться с ним в замкнутом пространстве становится все сложнее, я буквально каждой клеточкой своего тела чувствую гнетущее давление.
Отношения…
Мне даже вслух это сложно произнести. Да и осмелиться назвать отношениями то, что есть сейчас я пока не в состоянии. У меня, можно сказать, вся привычная жизнь с ног на голову перевернулась, и мне банально нужно переварить. Не готова я к такому стремительному развитию событий, учитывая прошлые ошибки и имеющиеся последствия.
Сама того не желая, ковыряю ноющие раны, из памяти вылавливаю вчерашний разговор и мое признание. Оказывается, произносить нечто подобное вслух значительно сложнее, чем просто носить в себе. Озвучиваешь, и кажется, что только теперь осознаешь всю несправедливость.
— Марин, — голос Миши заставляет меня отвлечься от мыслей.
— Миш, ты торопишься, — наконец решаюсь на него посмотреть.
У него на лице целый коктейль из эмоций вырисовывается. Здесь и непонимание, и злость, и несогласие… Много всего.
— Тороплюсь? — вкрадчиво.
— Да торопишься, — вздыхаю, откидываясь на спинку кресла и закрывая глаза, — ты не поймешь.
— Так ты и объяснить не пытаешься, я мысли читать не умею.
Открываю глаза, устало поворачиваю к нему лицо, некоторое время молча оцениваю степень раздражения.
— У меня не самые лучшие отношения с коллективом, и не то чтобы я сильно из-за этого переживаю, но и давать этому змеиному гнезду дополнительный повод для перемывания мне костей, если завтра ты решишь, что тебе это все не нужно, я не хочу.
Договорив, я вдруг осознаю, что перегнула. По тому как дергается кадык на шее Бурова, а в глазах вспыхивает недобрый огонек, не сложно догадаться, что ничего хорошего за моими словами не последует.
— Я решу, что мне не нужно? — уточняет, но делает это таким тоном, что у меня руки леденеют мгновенно.
— Миш…
— Нет, Мариш, давай-ка проясним, — перебивает, — я, может, повод дал сомневаться?
— Перестань, ты не хуже меня понимаешь, что все может закончиться так же быстро, как и началось. И причина тебе тоже известна.
— Поясни? — хмурится.
Вздыхаю, уже жалея о том, что вообще завела этот разговор. А нужно было всего-то держать язык за зубами.
— Ты, правда, хочешь сейчас это обсуждать?
Он ничего не говорит в ответ, но этого и не требуется, мне и по взгляду все понятно.
— Ладно, как знаешь, — пожимаю плечами, — я скорее всего никогда не смогу иметь детей, исходя из вчерашнего… казуса, и твоей на него реакции, несложно предположить, что появление ребенка тебя не пугает, а может ты его даже хочешь, ну или однажды захочешь. И лишь вопрос времени, когда этот момент настанет, а я не смогу и что тогда?
Наверно, именно в эту секунду, наконец озвучив то, что не давало мне покоя где-то на уровне подсознания, я окончательно понимаю, какую ошибку совершила, подпустив его так близко.
Слишком близко.
Буров как на зло на мои откровения почти никак не реагирует и ничего не говорит, только смотрит так пронзительно, что я невольно ежусь. Впервые я ловлю себя на мысли о том, что крикам и ярости я была бы рада больше, чем этому молчанию.
Щелчок, раздавшийся в салоне на фоне тишины, больно бьет по барабанным перепонками и лишь мгновение спустя я понимаю, что это было.
Буров открыл дверь. Он просто открыл чертову дверь.
— Миш…
— Я понял, Марин, иди, опоздаешь.
На меня он больше не смотрит, глядит куда-то вперед, в пустоту, а мне так тошно становится и злость накатывает бессильная. Нет, не на него, конечно. На себя. За слабость и за глупость свои собственные.
— Прости.
Больше ничего не говоря, тянусь к ручке и открываю дверь.
Ноги с трудом слушаются, но я упорно иду вперед, не оборачиваясь и не останавливаясь.
Беспомощно сжав кулаки и стиснув зубы, сдерживая нарастающую внутри истерику. Чувство вины нещадно обжигает легкие. И о чем я только думала?
Глава 43. Принятие
— Ничего рассказать не хочешь? — топая ножкой и скрестив руки на груди, надо мной нависает довольная Тонька.
Я только устало поднимаю на нее глаза и смотрю снизу вверх.
Надо же, а я ведь даже не заметила, как она вошла.
— И тебе привет, — вздыхаю.
Тонька, постояв так еще с две секунды, берет стул, с грохотом пододвигает его к моему рабочему столу, садится напротив, вновь сложив руки на груди и играя бровями.
— Тонь, я мысли читать не умею, да и не хочу, если честно.
— Ты из кабинета вообще выходила сегодня? — выражение лица подруги как-то очень быстро меняется.
Качаю головой и перевожу взгляд на окно.
Не выходила. Просто не было сил, я кое-как три урока выдержала, всякий раз сбиваясь. Учеников даже своим состоянием напугала, у меня минимум трижды интересовались, все ли со мной в порядке.
“Бледная вы какая-то, Марина Евгеньевна” — голос Калининой из десятого “Б” до сих пор в ушах звенит.
— Таааак, — Тонька пододвигается ближе. — То есть, ты не в курсе, что коллектив все утро обсуждает?
После ее слов я моментально напрягаюсь.
— Ч… что… — голос звучит глухо и напряженно.
— Тебя и Бурова, — подтверждает мою догадку Тоня.
Ставлю руки на стол и прячу лицо в ладонях. Отлично. Просто отлично. Видели все-таки. Если до этого момента мне было просто тошно, то теперь и вовсе хочется под землю провалиться.
— И что говорят? — интересуюсь бесцветным, лишенным всякого энтузиазма голосом.
— Обсуждают, как с утра ты выходила из его машины.
Я только усмехаюсь в ответ.
Мало мне утренней ссоры с Буровым, теперь еще разговоры, которых я упорно старалась избежать, посыпятся.
Молодец, Марина.
Это — твердая пять.
— Ну и? — продолжает Тонька.
— Что
