– Мы найдем корабль, – упрямо повторяет Кэвендиш. – А если не найдем, то будем зимовать. Как бы ни повернулось дело, но все мы проживем достаточно долго, чтобы увидеть, как тебя повесят в Англии, можешь быть уверен.
– Я бы с радостью предпочел, чтобы меня повесили, вместо того, чтобы умереть от голода или холода.
– Утопить бы тебя, ублюдок, чтобы ты не цеплялся к словам. Заодно и одним ртом, который нужно кормить, стало бы меньше.
– Если попробуешь провернуть этот фокус, то тебе очень не понравятся мои последние слова, – отвечает Дракс. – Хотя тут есть и другие, которым они могут показаться очень даже интересными.
Кэвендиш несколько мгновений молча смотрит на него, затем подается вперед, берет его за грудки, притягивает к себе и отвечает яростным шепотом.
– У тебя ничего нет на меня, Генри, – говорит он. – Так что можешь даже не надеяться.
– Я ведь не давлю на тебя, Майкл, – преспокойно сообщает ему Дракс. – Я всего лишь напоминаю. Это время может никогда и не наступить, но если оно все-таки придет, тебе стоит быть наготове, только и всего.
Дракс берется за весло, Кэвендиш отдает команду, и они вновь начинают грести. К западу от них, из мертвенной серости моря, вздымаются угольно-черные горы, вершины которых словно посыпаны пеплом. Два вельбота постепенно продвигаются вперед. Через несколько часов они достигают скалистых выступов острова Байлот и входят в устье залива Пондз-бэй. Дождевые тучи собираются и расходятся, и постепенно сгущаются сумерки. Кэвендиш с нетерпением и надеждой вглядывается в подзорную трубу. Сначала он не видит ничего, но потом на горизонте появляется покачивающийся на волнах черный силуэт другого корабля. Старпом машет рукой и показывает туда, а потом кричит Отто.
– Корабль, – орет он. – Гребаный корабль. Вон там. Смотри вон туда.
Они все видят его, но он уже слишком далеко от них и к тому же на всех парах идет на юг. Дым из его трубы оставляет уродливые кляксы на небе, словно размазанная пальцем линия, проведенная карандашом. Они налегают на весла в попытке догнать его, но их усилия тщетны. Еще через полчаса корабль тает в туманной дымке, и они вновь остаются одни в темном и неспокойном море, а вокруг простираются лишь коричневые, укутанные снегом горы, да сверху на них смотрит истертое и обшарпанное скорбное небо.
– Кто там стоит на гребаной вахте, что не увидел китобойную шлюпку, терпящую бедствие? – с горечью восклицает Кэвендиш.
– Быть может, корабль полон, – отвечает ему кто-то. – Быть может, они направляются домой вместе со всеми остальными.
– Еще ни один придурок в этом году не может быть полон, – огрызается Кэвендиш. – Оставайся у них в трюмах свободное место, пусть даже совсем немного, то они все еще гонялись бы здесь за китами и котиками.
Никто не отвечает ему. Они напряженно вглядываются в бесцветное, блеклое туманное уныние, высматривая хотя бы какой-нибудь признак жизни, но не видят ничего.
Когда наступает темнота, они причаливают к ближайшему мысу и устанавливают палатку на узкой полоске усыпанного гравием берега, за которым возвышаются невысокие коричневые утесы. После ужина Кэвендиш приказывает матросам ручными топориками разломать один из вельботов и разжечь из обломков сигнальный костер. Если в заливе остался хотя бы еще один корабль, утверждает он, с борта непременно заметят огонь и придут за ними, чтобы спасти. Хотя матросы, похоже, и не разделяют его уверенности, они выполняют его приказ. Перевернув шлюпку вверх дном, они начинают разносить на куски корпус, киль и корму. Самнер, завернувшись в одеяло, дрожащий и испытывающий легкое головокружение, стоит рядом с палаткой и наблюдает за их работой. К нему подходит Отто и останавливается рядом.
– Вот так мне все и снилось, – говорит он. – Костер. Разломанный вельбот. Все один к одному.
– Не начинайте, а? – просит его Самнер. – Только не сейчас.
– Я не боюсь смерти, – продолжает Отто. – И никогда не боялся. Мы все даже понятия не имеем о том, какие сокровища ждут нас там.
На Самнера находит приступ сильнейшего кашля, и после второго раза его рвет на промерзшую, покрытую льдом землю. Матросы складывают из обломков досок погребальный костер и разжигают его. Ветер подхватывает и раздувает языки пламени, унося искры вверх, в темноту.
– Вы – единственный, кто останется жив, – говорит Отто. – Изо всех нас. Не забывайте об этом.
– Я уже говорил вам, что не верю в пророчества.
– Вера не имеет значения. Господа Бога нашего не беспокоит, верим мы в него или нет. Какая ему разница?
– Нет, вы действительно полагаете, что все это – его рук дело? Убийства? Кораблекрушения? Смерти от утопления?
– Я знаю только, что это должно быть чьих-нибудь рук дело, – отвечает Отто. – И если не Господа Бога, то кого же еще?
Горящий костер поднимает морякам настроение; его ослепительная яркость вселяет в них надежду. Пока они смотрят на буйство огня, рычащего и выбрасывающего вверх снопы искр, они чувствуют уверенность в том, что где-то там другие люди тоже видят его и скоро спустят шлюпки на воду и придут к ним на помощь. Они подбрасывают в жадное пламя последние обломки вельбота и ждут, когда прибудут их спасители. Они курят трубки и, прищурившись, с нетерпением вглядываются в туманную и темную даль. Они говорят о своих женщинах и детях, о домах и полях, которые, быть может, им еще суждено увидеть в этой жизни. Каждую минуту, пока пламя медленно угасает, а вокруг разгорается новый день, они ожидают увидеть шлюпку, но она так и не появляется. Еще через час бесплодного ожидания их оптимизм идет на убыль и начинает сворачиваться, как прокисшее молоко, и на его место приходит нечто зловонное и горькое. Без корабля, чтобы укрыться от непогоды, не имея в достаточном количестве дров и провианта, разве можно перезимовать в таком месте, как это? Когда Кэвендиш спускается со своего насеста на утесе, держа в одной руке сложенную подзорную трубу, а в другой – ружье, не глядя на них, и на лице его написаны холодность и отвращение, они понимают, что и этот план провалился.
– Где же лодки? – кричит ему кто-то. – Почему они не приходят?
Но Кэвендиш пропускает эти вопросы мимо ушей. Он входит в палатку и начинает пересчитывать оставшийся провиант. Даже посадив каждого на половину пайка в день, два фунта хлеба и солонины в неделю, они едва дотянут до Рождества. Он показывает припасы Отто, затем сзывает оставшихся членов команды и объясняет, что им придется добывать себе пропитание охотой, если они хотят дотянуть до весны. В пищу годится все, говорит он, – котики, лисы, полярные гагары, гагарки, вообще любые птицы. Пока он держит речь, снаружи начинает идти снег, а ветер усиливается, сотрясая парусиновые стены палатки в предвестии наступления зимы. Никто не отвечает старпому, и никто не выказывает желания отправиться на охоту. Они просто молча смотрят на него и, когда он замолкает, закутываются в свои одеяла и засыпают, или садятся играть в юкер[72] картами столь древними, засаленными и замусоленными, что кажется, будто их вполне могли бы вырезать из обносков Лазаря[73].
